ГЛАВА IV

Возвращение в Нью-Йорк.
– Трудности найти местожительство.
– Новые поиски работы-заработка.
– Неудачи.
– Как я не попал в ООН даже на непостоянную работу в Комиссии прав человека и как попал в еженедельник "Тайм-мэгэзин". Условия работы и положение.
– Генри Люс, его помощники, мое "начальство" и коллеги.
– Влияние Тайм и подражание ему.
– Смерть создателя "империи Люса". Смерть моих ближайших друзей: Фондаминского, Руднева, Авксентьева, Зензинова, Коварского и ближайших родных.

ГЛАВА V

Публичные выступления с речами и пространными докладами: о Леоне Блюме, о патетических фигурах нашего времени, о брате Данииле.
– Сотрудничество в "Новом Русском Слове", "Социалистическом Вестнике", "Русской Мысли" и эпизодическое в других русских и американских изданиях.
– Сводка самозащиты против нападений с разных сторон.

ГЛАВА VI

О книгах: Н. П. Вакара "Корневище советского общества. Воздействие крестьянской культуры России на советское государство" и Мартина Мэлии "Александр Герцен и рождение русского социализма 1812-1855".
– Мои книги: "Дань Прошлому" и "Современные Записки". Воспоминания редактора".
– Как и почему порвалась моя многолетняя связь с "Новым Журналом".
– Три версии. Отношения с "Социалистическим Вестником" и "Русской Мыслью".
– Безуспешные попытки печататься в американских журналах и книгоиздательствах.

– Почему пишу и о мелочах жизни, поминаю не всегда добрым словом и покойных и печатаю книгу при жизни.
– "Чествования".
– Почему конечный итог долгой и в общем благополучной жизни малоутешителен.

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН

{5}

ПРЕДИСЛОВИЕ

Не думал никогда, что стану когда-нибудь писать воспоминания, тем более автобиографию. Было не до того. Я не вел никогда дневников и не записывал разговоров или того, что приходилось слышать и видеть. Так случилось, что большую часть жизни пришлось прожить на чужбине, в условиях непредвиденных и далеких от обычной жизни и работы. Приходилось и заниматься не тем, чем хотелось, а чем оказывалось возможным. Так были написаны первые две книги воспоминаний и эта третья, хронологически следующая за ними, но по первоначальному замыслу и подходу от них несколько разнящаяся.

"Дань прошлому" - первая книга - покрывала первые 35 лет жизни и по заданию была автобиографией. Детство и отрочество не могли не быть пассивным восприятием окружающего. Лишь с возрастом пришло сознательное и активное отношение к среде, постепенное участие в событиях. Соответственно, личная биография восполнялась общими впечатлениями и свидетельством - часто со стороны.

Вторая книга автора - воспоминания редактора "Современных Записок" - имела дело с двадцатилетием 1920-1940 гг. и являлась по преимуществу тематической. Автобиографический материал в ней отступал перед описанием внешних событий, обстановки и людей, творчества ряда выдающихся сотрудников журнала, роли редакторов, их взаимоотношений. Воспоминания носили, конечно, личный характер, описывали также деятельность и роль автора в 20-летней истории журнала, его возникновения и существования.

Предлагаемая книга была задумана как воспоминания о пережитом за время оставления отечества, не вошедшем в предыдущие две книги. Автобиографический момент и здесь, конечно, не исключался. И в предисловии к книге, которое, как обыкновенно, фактически является послесловием, написанным в заключение уже готовой книги, надлежит сказать с полной определенностью, что книга не только не претендовала быть историческим исследованием, она и не могла им ни быть, ни стать. Просматривая написанное, я убеждался, что воспоминания касались чаще того, как воспринимались чужие деяния, нежели свидетельствовали о собственных.

Рискуя вызвать осуждение, прибавлю, что побудил меня отказаться от своего намерения написать третью книгу так, чтобы совместить в ней личное и субъективное с объективно-научным, - {6} урок, который я извлек из подобной попытки, проделанной недавно одним весьма видным автором. Эта попытка, на мой взгляд, решительно не удалась по той простой причине, что при двойном задании автобиография объективно вытесняла историю, а история автобиографию.

Поэтому, отказавшись с самого начала от объективно-наукообразного подхода, я стал писать не только о важном или даже самом важном, иногда трагическом и большом, но и о ничтожном, быстро-преходящем, - не о так называемой "малой истории" только, но и о мелочах и второстепенном в эмигрантской жизни. Конкретные особенности можно отнести за счет случайностей. Но существо было или мне казалось - характерным для эмигрантского быта и потому, на мой взгляд, могло быть включено в анналы современников. Обойти их молчанием за "мизерность" представлялось мне искажением истории, произвольным. Ничтожными фактами заполнена вся жизнь людей, - тех, кому суждено жить на "советской земле", и тех, кто обречен доживать в эмиграции.

Говоря о лицемерах, оплакивавших в собрании Объединенных Наций смерть советского палача Вышинского, я напомнил, что не говорить о покойниках ничего, кроме хорошего, завещано нам языческой цивилизацией Рима в первой половине третьего века ("Новый журнал", кн. 39). Я отметил при этом, что смерть не большее таинство, чем рождение, и что невозможно ни изобразить правдиво, ни понять эпохи Нерона, Борджиа, Ленина, Сталина, Гитлера и бесчисленного множества других изуверов, определявших судьбы человечества и человека, если и о названных, не обойденных молчанием, говорить только хорошее.

Не считал я возможным наложить на себя печать молчания и относительно благополучно здравствующих, если их образ действия подлежал осуждению.

Наконец, последняя оговорка, психологически и логически связанная с отказом держать язык за зубами, говорю ли я о покойных или живых. Благорасположенные ко мне советники рекомендовали: может быть, лучше отложить публикование книги на будущее, когда остынут страсти, минет cooling period, и отчетливее проявится, что верно в воспоминаниях и что ошибочно. Я не внял этому совету на том же основании, по которому отказался отложить опубликование и предыдущей книги. Тогда я закончил просьбой, обращенной к неизвестному адресату: ко всем, кому, как мне, дорога и правда, и память об ушедших, и дело "Современных Записок", - "чтобы они придали более адэкватное выражение истолкованию" написанного мною. "В возможности поправок и дополнений одно из оснований к тому, чтобы написанное появилось в печати теперь же, а не post mortem в отсутствии живых свидетелей", и, прибавлю, автора, который хотел бы сохранить за собой право на так называемое "заключительное слово", или право ответа на чужие исправления и возражения.