Да кто-то ухватил тут зятя под локоть - бежал к бане Аврелыч, криком кричал:

– Стой! Люди! Сто-ой!

Вшибся с разбегу в самую середку, хрипел от задышки, глазом повел на раскинувшегося Епимаха, понял все сразу. Стал между зятем и Василь Петровичем:

– Вот что-ко. Послушайте, что скажу: кровь - не вода и стоит на счету. Сделаемся, люди, по закону, нельзя убивать самосудно.

– А он не убил?
– завопили все.
– На глазах убил.

– Погоди. Он убил, вы убьете, вас убьют, - что будет? Брось, ребята! Нам Шуньгу надо рубить на-ново... Хым... Не войну играть. Так понимаю?

Молчали. Сказал еще кто-то:

– Погорели, так ему, вишь, и то радость.

И опять загалдели, сдвинулись на-округ.

Оглянулся на всех Аврелыч и поджал губы:

– Того не знаете... не в себе он. Ума сдвинулся.

И тут отпустили председателя. Стоял он тихо, поникло смотрел в землю, как бычок под ножом. Волосьями завесился до самых глаз, а серые, потрескавшиеся губы сошлись крепко зашитой скважиной. Не поднял глаз, не сказал слова.

Распахнул Аврелыч баньку, позвал:

– Зайди, друг! Как тебе ходить на воле, - бояться тебя будут люди. Добром зайди.

И старики расступились на стороны, взгудели низко:

– Зайди!

Сам зашел председатель, быстро без оглядки заскочил в темную дверь. И прикрыл тихо дверь Аврелыч.

– Станови, х'оврю, чесовых!
– засипел с натугой Пыжик и вытер рукавом пот.

Побежали мужики за ружьями. Заглянул еще Пыжик в дверную щель, видел тихо сидит на лавке председатель и голову опустил.

Припер неслышно Пыжик дверь бревнышком, щелкнул пустым затвором бердана, потоптался и замер на страже.