– Когда едешь?
– спросил Скомпский.

Аня пожала плечами. Но в Жешув она поехала довольно скоро, до улаживания всех формальностей с переходом на другое место работы. Она надеялась, что встреча с известным мастером может существенно и резко изменить ее судьбу.

Кшивка встретил ее приветливо.

– Очень, очень рад, что вы так быстро собрались. Слышал, слышал вас, нахожу вас весьма способной, но надо работать. Только постоянный труд способен принести успех.

Выслушав историю Анны о неудачном экзамене в Варшаве, он весело подмигнул ей:

– Не огорчайтесь, все уладится! Главное - талант, помноженный на труд. Тогда не то что комиссии - крепости рухнут!

Однако гастроли ансамбля Юлиана Кшивки не многим отличались от выступлений артистов Вроцлавской эстрады. Правда, автобус поновее. Но маршруты примерно те же - сельские клубы, дома офицеров, небольшие помещения в провинциальных городках.

Аня пела негритянские песни по-английски, ничуть не копируя манеру исполнения джазовых звезд Дорис Дай и Эллы Фицджералд. Пела по-своему мягко, прозрачно, без хрипа. Кшивка отнесся к ее манере осторожно: он опасался, что зрители не примут такое пение. И действительно! Анна уходила со сцены под жидкие аплодисменты. Но спустя несколько концертов, как говорится, "распелась" и теперь часто бисировала. На репетиции художественный руководитель постоянно хвалил ее, ставил в пример другим артистам.

– Берите пример с новенькой, - повторял он, - талантлива необыкновенно, голос удивительный, а какая работоспособность!

Анне нравилось, оставшись одной в номере провинциальной гостиницы, негромко напевать знакомые мелодии, отыскивая новые, неожиданные повороты. Однажды, когда Анна после обеда по привычке раскладывала ноты на тумбочке, в дверь постучали. На пороге стояла молодая женщина, на вид ровесница Ани, с большими живыми глазами, носом с горбинкой и длинными вьющимися волосами.

– Извините, пани, - сказала она, - я, наверное, помешала вашему отдыху?

– Да нет, - прервала ее Анна, - я и не думала отдыхать... А в чем, собственно, дело?

– Дело в том, - твердо заявила незнакомка, - что у меня для вас есть песня... Да, - остановилась она, - я забыла представиться. Меня зовут Катажина... Катажина Гертнер, вот уже несколько месяцев я работаю аккомпаниатором в Варшавской эстраде. Пишу песенки. К сожалению, правда, пока без особого успеха. Но я верю в свою звезду. Катажина быстро рассказала о том, что она написала тридцать-сорок песен, и все хвалят. А вот пробиться она никак не может. На художественных советах свирепствуют "старики", Юлиан Кшивка - ее друг и покровитель. Именно он посоветовал Катажине показать эту песню Анне. Правда, Катажина ни разу не слышала ее в концертах, но полностью доверяет вкусу Кшивки.

Они договорились встретиться за два часа до начала концерта на сцене клуба большого сельскохозяйственного кооператива.

– Песня называется "Танцующие Эвридики", - сказала Катажина, положив длинные пальцы на клавиши.
– Да, совсем забыла: ее уже пела Хелена Майданец в Кракове на молодежном смотре... Но, говоря откровенно, мне не понравилось, да и Хелена ее больше не поет, так что у меня совесть чиста!
– Она провела по клавишам и, взглянув Анне в глаза, вдруг предложила: - Слушай, зови меня просто Каськой, а я тебя - Аней.

Для Ани не имело значения, пели эту песню до нее или нет. Она уже привыкла исполнять "чужие" песни. "Своих" у нее пока не было. Да, по правде говоря, об этом она еще и не задумывалась. Зато сразу прониклась уважением к "бойкому композитору" (так про себя она окрестила Катажину) - ведь "ее" уже пела (пусть без успеха) сама Хелена Майданец! А Хелена Майданец по тем временам считалась звездой первой величины - стройная, гибкая, с большими черными глазами. Она стала олицетворением современной манеры пения биг-бита, экспрессивного, страстного, напористого. Хелена, как говорится на языке профессионалов, "не вылезала" из эфира. По радио ее пение передавали раз десять в день. Ни одна мало-мальски популярная телевизионная программа не проходила без ее участия. Сотни поклонников Хелены Майданец на автобусах и в поездах мчались из города в город, чтобы правдами и неправдами пробиться на концерт своей любимицы. А та с микрофоном в руках металась по сцене, хрипела и сипела, доводя до исступления шестнадцати-семнадцатилетних зрителей и вызывая внутренний, а зачастую и внешний протест у слушателей более старшего возраста.

Нет. Аня не отвергала такую манеру исполнения, но и не принимала ее. Не принимала потому, что, как ей казалось, выступления Майданец были рассчитаны на внешний эффект и зачастую попросту лишены смысла. Не отвергала потому, что ни в коем случае не ставила под сомнение яркую одаренность Хелены, ее высокий профессионализм и музыкальность, ее поразительную самоотдачу на сцене во время больших концертов, когда, казалось, она работает на пределе.

О Хелене Майданец много и шумно писали газеты. Ее песни и манеру исполнения хвалили, осуждали, обсуждали... В артистических кафе только и было разговоров, что о Хелене: поклонники не дают ей прохода. У ее дома и гостиниц, где она останавливается, днюют и ночуют сотни молодых людей. А сама она веселится с музыкантами до утра, к тому же колется... Анна понимала, что много здесь преувеличений, досужих сплетен.

Да, Хелена была талантлива, молода и крепка здоровьем. Она легко покоряла вершины, которые многим, даже очень талантливым людям, оказывались не под силу.

Она обожала сцену, свет прожекторов, восторженные вопли публики. Не меньше любила и шумные застолья в лучших варшавских ресторанах, когда одетые по последней моде, пахнущие дорогой французской косметикой мужчины забывали о своих спутницах при одном появлении Хелены в зале. Она одевалась в голубые потертые джинсы и в черную, тесно облегавшую кожаную куртку. На шее красовалось янтарное ожерелье. Всегда появлялась в окружении поклонников. С соседних столиков им слали сверхдорогие французские коньяки, советское шампанское, испанские вина... Такие вечера частенько заканчивались шумным выступлением Хелены в сопровождении ресторанного оркестра. Словом, сплошной "шик"! И все же карьера Хелены Майданец оказалась недолгой и бесславной. Она поехала на гастроли в Париж. Там, долго не раздумывая, за приличный гонорар согласилась сняться в порнографическом журнале. После этого ей запретили выступать в Польше. А через год о ней забыли, как будто ее никогда и не было.