– А что, этот Патратий специалист по курам?
– не удержавшись, ехидно спросил я.

– Не смейся, сынок. Патратий, он всякую птицу и зверя понимает. Свирепейший зверь Патратия не тронет. Курей заговорить ему легче, чем галушку проглотить. Зашел он в мой курятник и сказал курям слово. Так знаешь, впрямь поумнели они после этого. Со двора ни ногой!

Размеренно и однообразно плыли дни моей сельской жизни: вправлял вывихи, лечил мелкие травмы, врачевал пациентов и "от головы", и "от живота"... В те дни, когда Патратий вел свой прием, поток больных раздваивался, и та его часть, которая текла к хате Патратия, была заметно больше. Это выводило меня из равновесия; я всячески старался выведать, как же, чем лечит знахарь. Чтобы одолеть врага, нужно получить о нем наиболее полную информацию. Но дошлый дед ошибок не допускал. В тяжелых или сомнительных случаях он отправлял больных к доктору.

Как мне удалось разузнать, метод его лечения состоял в том, что он произносил "слово" - и больным сразу же становилось легче, по телу разливалась приятная теплота, боль утихала...

Однажды ко мне прибежал запыхавшийся мальчонка.

– Дя-ядь! Вас до конторы кличут!
– прокричал он с порога и умчался, мелькая босыми пятками.

Я быстро собрал чемоданчик с инструментом и заспешил на - площадь, где была контора.

Подойдя туда, увидел небольшую толпу.

– Владимир Иванович, - обратился ко мне председатель.
– Случилось несчастье. Прибежал Степанов хлопчик и рассказал, что видел в лесу тетку Горпину. То ли уже мертвую, то ли раненую.

– Ага!
– включился в разговор мальчуган, польщенный тем, что принимает участие в делах взрослых как равный.
– Она вот в та-а-кушей луже крови лежит. И вроде вовсе не дышит. Сразу за Панским садочком поляна, там она и лежит.

– И чего это тебя туда носило?!
– всплеснула руками его мать.
– Иль не слыхал, что люди вчера вечером там немца бродячего видели?

– Там ягод много, - насупившись, протянул мальчик.

– Ну так как, орел, проводишь доктора?
– спросил председатель.

– Нет уж!
– Мать схватила сына за руку.
– Ишь, чего надумали! Ребенка под немецкую пулю подставлять?! Чтоб фашист его подстрелил?!

– Я проведу, - послышался хрипловатый голос старого Человека, похожего на деда Щукаря. Это и был Патратий.

Я молча пожал плечами.

– Может, боишься идти, доктур?
– лукаво подмаргивая, пустил он шпильку.

– Боюсь или нет, а идти нужно, - ответил я, стараясь скрыть неприязнь к нему, и подумал: "Словно мысли читает".

– Читать не читаю, а кое-чего чувствую, - услышал я его голос и онемел от удивления. А дед тем временем повернулся к председателю: - Надо спешить. Горпина покуда еще жива, но крови много потеряла.

Меня удивило то, что ни у кого не возникло ни малейшего сомнения в истинности слов старика, хотя в лесу он не был и не мог знать о подробностях случившегося.

Я торопливо шагал за дедом, а он хитро поглядывал на меня шустрыми мышиными глазками и незлобиво подшучивал:

– Ну-ка, доктур, не оставай! Аль сундучок подсобить нести?

Криво улыбаясь, я наддавал ходу, старался не показать своей усталости.

Мы перебрались через ров и начали взбираться по склону, поросшему орешником. Это место и называлось Панским садочком. Вода сбегала вниз, и валежник быстро подсыхал. Поэтому местные жители часто ходили сюда за хворостом. Вскоре мы добрались до поляны. На ее краю, подмяв высокую траву, лежала старая Горпина. Дед поспешно склонился над ней.

– Жива!
– Он поднялся, в глазах его были боль и гнев.
– Пулей она поранена. Во зверюги! Три года нас тиранили и даже теперь вот...
– Он взглянул на меня исподлобья и сказал, силясь вернуться к прежнему шутливому тону: - Давай-ка, доктур, подлечи, поправь свою соседку.

Я быстро осмотрел раненую. Она была в глубоком шоке. Из поврежденной бедренной артерии вытекло много крови. Большая берцовая кость перебита пулей. Я наложил жгут, сделал необходимые инъекции и сказал Патратию:

– Нести нужно бабушку Горпину.

– Носилки? Это я мигом спроворю!
– ответил Патратий, доставая из-за пояска топорик.

Внезапно послышался треск валежника, и на противоположную сторону поляны вышел немец. Одежда на нем висела лохмотьями, лицо заросло рыжей щетиной, глаза безумно блуждали. Он заметил нас, и судорожная улыбка оскалила рот. Он медленно стал приближаться, не сводя с нас дула своего автомата... Сердце у меня замерло.

Дед тоже заметил немца. Лицо Патратия окаменело, на шее вздулись вены, и вдруг он закричал высоким птичьим голосом. И тут же меня будто бы ослепили, безжалостной рукой сдавили мозг. Свет, потемневший в глазах на миг, вспыхнул затем с неимоверной яркостью. Из каких-то темных глубин душу мою захлестнула такая жуткая ненависть, которую не описать человеческим языком. Вся эта буря, вихрь злобы были направлены на идущего к нам по поляне фашиста. Почувствовав, что весь смысл моего существования сейчас в том, чтобы своими пальцами, ставшими будто когтями, рвать, раздирая в клочья ненавистную плоть, и, в ярости зарычав дико, я кинулся вперед... Но тут же словно сквозь сон услышал голос деда: