– Блюдо, как принято сейчас говорить, фирменное, - заметил магистр Бурсиан.
– Его рецепт принадлежит первому хозяину трактира Гансу Вапдебергу. Конечно, и сейчас здесь неплохо готовят. Но современной кухне, - здесь в голосе магистра прорезались грустные нотки, - далеко до кухни трактирщика Ганса.

Грусть магистра была столь неподдельной, будто ему на самом деле приходилось вкушать блюда трактирщика Ганса.

Мимо столика, степенно направляясь к выходу, прошествовал священник. Гюнтер рассеяно посмотрел на него и невольно задержал взгляд. В руках у священника была трость. Как две капли воды похожая па трость бургомистра.

– Это наш приходской священник, преподобный отче Герх, сообщил магистр Бурсиан, но на этот раз не предугадал вопрос.

Гюнтер обвёл взглядом зал. У "пастуха" Мельтце была такая же трость. И у многих посетителей тоже... Разве что их не было у ребят в чёрных комбинезонах, да магистр опирался ладонями на крюк зонтика. Гюнтер вспомнил, что и у немногочисленных прохожих, которых он встречал на улицах, зачастую были точно такие же, как с поточной линии, трости.

– Я смотрю, в вашем городе весьма скрупулёзно придерживаются моды девятнадцатого века. Но почему такое однообразие в тростях? Других не производят?

– Других не покупают, - загадочно возразил магистр.
– Настоящая осина... Гюнтер не понял.

– И что, они все вот так?

Он сымитировал, будто снимает и вновь надевает набалдашник.

– Но ведь вы, сударь, тоже пришли сюда не с пустыми руками?
– медленно, с расстановкой произнёс магистр ещё более загадочную фразу и выразительно указал глазами на нагрудный карман пиджака Гюнтера.

– Что вы имеете ввиду?
– спросил Гюнтер, глядя прямо в глаза магистра. Во времена стажёрства в политической полиции его учили, что даже когда собеседник рекомендует обратить внимание на незастёгнутую ширинку, то проверять нужно руками, а не взглядом, чтобы не рассредоточивать внимание. А то, что карман пуст, Гюнтер знал наверняка.

В прозрачных глазах магистра мелькнула тень.

– Простите, сударь, - стушевавшись, проговорил он, - не смею больше вас отрывать от трапезы.

Магистр встал и, чуть приподняв цилиндр, поклонился.

– Если выпадет свободная минута, милости прошу поболтать со стариком, - сказал он и, опустив Гюнтеру в нагрудный карман визитную карточку, направился к выходу.

Гюнтер сдержанно кивнул, поблагодарив за приглашение, и проводил магистра взглядом. Магистр вышел из ресторана, и через оконный проём Гюнтер увидев как он неторопливо, по-старчески опираясь на зонтик, пересекает улицу. Что-то в его фигуре показалось странным, но разобраться в чем дело, Гюнтер не успел. Подошла официантка, загородила собой окно и принялась выставлять на стол тарелки.

Гюнтер достал презентованную ему визитку. В нагрудном кармане действительно ничего больше не было, но сквозь ткань подкладки он ощутил тяжесть пистолета, находящегося во внутреннем.

"Неужели пиджак так морщит от этой игрушки, что магистр заметил?" - подумал он.

Красивым почерком с завитушками, но почему-то ржавыми выцветшими чернилами на визитке было выведено:

???????????????????????????

? ДЕЙМОН ВААЛ БУРСИАН ?

? магистр ликантропии ?

? Таунд, Стритштрассе, 13 ?

???????????????????????????

"Всё-таки магистр наук", - подумал Гюнтер, хотя и не знал, что такое ликантропия.

Он пододвинул к себе суп и снова посмотрел в окно. По залитой полуденным солнцем улице катил тележку знакомый продавец жареных каштанов и кукурузы. Переднее колесо у тележки виляло, отчего она подпрыгивала на булыжной мостовой; прыгала и вихляла куцая тень тележки, и от этого казалось, что и сам продавец прихрамывает. И тут Гюнтер понял, что показалось ему странным в фигуре магистра. У магистра не было тени.

"Вот так и появляются жуткие истории о привидениях и рождаются суеверия", - подумал Гюнтер. Профессия детектива приучила его всё подвергать сомнению и анализировать. Он неторопливо перечитал визитную карточку. Ржавые чернила производили впечатление, будто писали кровью (непосвящённый человек вряд ли бы догадался - настолько это непохоже), а от двойного имени магистра тянуло серой и нечистой силой. Вероятно, и фамилия магистра принадлежала потустороннему миру, но познания Гюнтера в демонологии не отличались особой глубиной. Неторопливо поглощая суп, он скрупулёзно проанализировал поведение магистра, их разговор, визитную карточку, отсутствие у магистра тени и нашёл, что мистификация была добротной, хорошо поставленной и психологически продуманной. Рассчитанной на самого тупого и невежественного фокус с тенью - и самого недоверчивого и предвзятого - письмо кровью. Конечно, трудно объяснить фокус с тенью, хотя в цирке иллюзионисты добиваются её исчезновения, то ли при помощи зеркал, то ли путём поляризации света, то ли ещё как-то...

"Кстати, некоторые иллюзионисты тоже называют себя магистрами", - с улыбкой вспомнил Гюнтер.

А вот с письмом кровью магистр, пожалуй, перемудрил. Чересчур тонко. Даже в полиции вряд ли кто видел что-нибудь подобное. Во всяком случае, Гюнтеру не приходилось. А увидел он такую записку во время своего последнего дела, уже работая частным детективом, полгода назад. Тогда некоронованный король европейской печати Френсис Кьюсак поручил ему установить, с кем водится его четырнадцатилетний отпрыск. Дело оказалось необычно простым и столь же необычно прибыльным. Поначалу, когда Кьюсак объяснял цель его работы, Гюнтер подумал, что мальчишку втянули в одну из многочисленных молодёжных банд, где он, к большой тревоге папаши, пристрастился к наркотикам. Но всё оказалось неожиданней. Молодой Огюст Кьюсак, единственный наследник престола газетной империи Кьюсаков, влюбился в тринадцатилетнюю дочку посудомойки из ночного ресторана на Авенюштрассе в Брюкленде. Посудомойка была еврейкой, эмигрировавшей из России в Израиль, а потом в Европу, и это, как потом понял Гюнтер, тоже относилось к делу. А у её дочки было странное имя Маша... Любовь их была удивительно чистой и трогательной (до смешного, как тогда подумал Гюнтер). Они даже составили своеобразный документ: по-детски наивную клятву верности. По слову, чередуя друг друга, они писали клятву собственной кровью - Огюст по-французски, Маша по-русски. (К удивлению Гюнтера иврита она не знала). Когда Кьюсак-старший узнал, где и с кем пропадает его сын, его чуть не хватил удар.