Тахви кивнул. И неловко улыбнулся, возвращая склянку. Он не любил вспоминать, что у него есть сердце. Это расхолаживало.

Чудной стариковский брудершафт разрядил напряжение.

– Ну, вроде все порешили, ничего не забыли?

– В общем, да.

– Что, есть вопросы? – насторожился хозяин.

– Есть, – признался гость. – Но не по делу.

– Валяй!

Тахви покашлял.

– Александр Анатольевич, вы ведь вошли в историю как великий прагматик. А здесь, – он выразительно мотнул головой, – сплошная экзотика. Даже с перебором. Вам как, не жмет?

– Разве? – Господин Энгерт не без удовольствия похихикал, словно бусинки рассыпал. – Как по мне, так все по понятиям. – Еще один дробный смешок раскатился по гранитному полу. – Откровенно сказать, мне, старому, думается, что это там, – повторяя давнишний жест гостя, тощий старческий палец вознесся к своду, – у вас, наверху, сплошная фантастика…

Одернул халат. Посерьезнел.

– Все, браток. Ступай с богом. Жди.

И, не глядя, бросил через плечо:

– Фриц! Проведи гостя к калитке…

…Путь назад, странное дело, оказался длиннее. Переходы сделались извилисты, радужное марево исчезло. В полумраке трудно было разглядеть потолки и стены, но гостю казалось, что коридоры стали ниже, уже, древнее, что ли… из невидимых ниш тянуло волглой сыростью, а за минуту-другую до того, как впереди неясным пятном забрезжил выход, в лицо неприятно пахнуло жаром, и голос, отнюдь не лишенный некоей замогильности, уныло сообщил:

– И в сороковой раз повторю, и еще сорок раз не устану повторять: не будь я Кашкаш, сын Маймуна, кабаки и бабы неизбежно доведут тебя до цугундера, о многомерзопакостный Али-Баба…

Приостановившись, седоусый вопросительно уставился во мглу.

Продолжения не последовало.

– Бар-рдак! – пожав плечами, внятно произнес Тахви. – Дожили! И здесь бардак.

Тьма стыдливо помалкивала. А если что и сказала вслед, то гость, выползая из узкой расщелины, не удосужился расслышать.

Яркий свет и звонкий мороз обрушились сразу, единым махом. Вечные Альпы скалились вокруг, отвесная белая стена высилась позади, а неподалеку, натужно вращая широкими лопастями, урчал маленький желто-голубой вертолет. И рыхлый старик-пилот, выглядывая из кабины, кричал удивительно молодым, звонким тенорком:

– Когда назад, шеф?

– Уже, – сказал Тахви, стряхивая снег с полушубка.

И, мельком поглядев на хронометр (четырнадцать пятьдесят три), хмыкнул. Судя по всему, в этих местах даже время сошло с ума.

Конкретно.

Жизнь, конечно, штука капризная, и раз на раз не приходится.

Но.

Если прелестным июльским утром, когда свежая зелень листвы с обаятельной беспардонностью возжелавшего белокурую гимназистку портупей-прапорщика лезет в распахнутое отнюдь не для нее окошко, когда напоенный солнечными лучами ветерок, мимолетно пробегая по прозрачной занавеске, напоминает о приятной близости звонкоструйного ручья, а в заполошно шелестящих кустах, заходясь от восторженной тоски, лепечет признания расцветающей розе бестолковая хохластая пичуга… так вот, друзья, если в такое дивное утро вас будит не требовательное прикосновение нежных девичьих пальчиков к сколько-то отдохнувшей плоти, а красная точка лазерного прицела, целенаправленно ползущая к переносице, – можете не сомневаться, это не к добру.

Враги не дремлют.

Впрочем, на каждую хитрую жопу найдется болт с левой резьбой…

Ровно за четыре терции до того, как ртутная пуля, пробив завесу балдахина, поставила дыбом подушку, Алексей Костусев перекатом ушел с кровати в мертвую зону, а миг спустя его никелированная «баркаролла» четырежды тявкнула, огрызаясь.

На противоположной стороне улицы мелодично зазвенели стекла.

Нечто большое и тяжелое, перевалившись через парапет, полетело с украшенного кариатидами балкона на граненую брусчатку.

Скорее по привычке, нежели от испуга, запричитала мать Тереза, улыбчивая, миловидная, всеми уважаемая старушка-цветочница, ровно в шесть тридцать пять утра отпирающая для посетителей будочку у парадного подъезда «Самостийности».

В общем, все было как всегда. А на фоне последних сумасшедших недель день начинался даже чересчур буднично. Но некое предчувствие все же будоражило душу, а своему внутреннему голосу Алексей привык верить. Голос не подводил никогда. Скорее всего, прав он и на сей раз. «Самостийность», бесспорно, всем хороша, но, увы, пришло время думать о смене убежища.

Причем быстро.

Шампунь. Бритва. Лосьон. Мохнатое полотенце.

Яичко всмятку. Тостик. Томатный сок.

– Милый, а я?

– Я вернусь, дорогая.

Поцелуй был долог и восхитителен.

А когда Эльза наконец разомкнула объятия и обессиленно откинулась на изголовный валик, разметав по смятой подушке благоуханную светло-русую гриву, Алексей подхватил заранее приготовленный кейс, приоткрыл дверь и, аккуратно проверившись, покинул обжитой, ставший за три недели почти родным «полулюкс».