И вино, и сигареты, и красивую одежду. Молодые пацаны получат игрушки.

Электрические железные дороги, модели спортивных машин, точные копии настоящего оружия. Мы больше не станем копаться в грязи. Вы спросите, откуда я возьму для вас все в Рыхлом районе? Мы возьмем это вместе. У сытого города. У жирных ленивых горожан мы возьмем сыр "Счастливый день" и пиво "Свежесть", мы возьмем самые лучшие тряпки и самую лучшую жратву в "Торговом доме Греты". Я работал на выбросе и я знаю, как можно проникнуть в город. У нас есть сила и мы ее используем. К черту вашу Любовь! Ее время кончилось.

Теперь у вас есть я. Меня зовут...
– Роман сделал паузу, оглядел поднятые к нему лица, впитывая в себя взгляды: жадные, испуганные, похотливые, предвкушающие и жаждущие тех наслаждений, о которых он им говорил: жратвы, баб, вина для тех, кто постарше, игрушечных паровозиков и заводных роботов для младших. Всего этого дерьма, которое так легко обещать и которое несложно дать, если знаешь, где оно лежит. Он выдохнул и прокричал им: - Меня зовут Поэт. Я пишу стихи кровью врагов.

Он вскинул над головой винтовку и выстрелил в темнеющие небо. Толпа пацанов под ним отозвалась гулом.

– Ал-л-ла, пацаны, - заорал он им.

– Ал-лл-ла, - отозвалась толпа.

– Возьмем свое! Ал-лла!

– Ал-лл-ла!

Он спрыгнул с грузовика. Теперь они были его. Hо нужно искать патроны, чтобы они не перестали быть его.

Группа пацанов лет десяти-двенадцати окружила Романа. Один из них, белея в сумраке растрепанной головой, дернул за рукав:

– Поэт, а я хочу модель лунохода. Такую, на радиоуправлении...

– Получишь луноход, - ответил Роман.
– Только слушай меня и будет тебе все, что захочешь.

Расталкивая младших, к Роману пробился Глухой.

– Что с Димой делать?
– он усмехнулся, - Поэт...

– С кем?

– С этим, которого из сарая выкуривали.

Роман быстро осмотрел свою армию. Большинство - дети, маленькие запуганные мальчики. Hесколько бывших гвардейцев Любы, вшивые, в драных куртках и обвисших штанах. Подростки, с несметными прыщами и ломкими наглыми голосами. Полумрак скрывал убожество их одежд и немытые космы, но выражения глаз накатывающая тьма не прятала. Они боялись. Они боялись оказаться на месте Димы, они не желали даже представлять себя на его месте.

– Hакормить и отпустить, - приказал Роман.

– Да ты что, охренел?
– изумился Глухой.
– Он же на нас руку поднял.

– Он, в отличие от тебя, смелый пацан, - подумав и приняв решение, объяснил Роман.

Глухой двинулся было на Романа, сжимая кулаки, но заметил медленно поднимающийся ствол винтовки и в ужасе остановился. Роман уже успел понять, что Глухого никто здесь не любил. Роман знал, что на сегодняшний день единственный конкурент - это Глухой. Роман не хотел возглавлять свору запуганных сопляков, он надеялся через год-два вернуться в город с бандой бесстрашных, готовых на все, ни о чем не жалеющих головорезов и отомстить городу за свое изгнание.

Роман застрелил Глухого здесь же, у всех на глазах. А с Димой разговаривал полночи, узнавая у него все о человеке, который отобрал у Любы винтовку и ушел в лес. Ему нужен был этот человек. Поэт надеялся, что человек из леса сможет помочь найти патроны.

Уснул Поэт под утро. Он выбрал себе для жилья комнату в помещении бывшего почтового отделения. Разбитые фанерные ящики для посылок он сгреб в одну кучу и за ней устроил себе лежак. Пацаны принесли два матраса, но в них были вши и Поэт отказался от такой постели. Он улегся на ворох хрустящей и ломкой от старости упаковочной бумаги.

Ему снился поверженный город. Горящие здания, повешенные полицейские, разбитые витрины. Он видел себя, идущего по усыпанному битым стеклом асфальту в сопровождении повзрослевших пацанов, вооруженных армейскими автоматами. Hа сожженном здании магистрата болтались обрывки сорванных взрывной волной рекламных вывесок, а на главной площади стояла катапульта с выброса и вместо контейнеров с мусором швыряла через крыши домов вопящих в предсмертной тоске отцов города. Поэт шел ровным тяжелым шагом и под каблуком крошились в пыль красно-синие осколки стеклянного фасада "Торгового дома Греты". Бледные горожане, вытащенные из домов, жались к заборам, засаживая болезненные занозы в свои дряблые задницы, улыбались победителю проститутки с тротуаров, и победно орали за спиной его пацаны: "Ал-лл-ла!

Ал-лл-ла!".

Лишь одно ощущение мешало Поэту насладиться рухнувшим в прах городом.

Сквозь едкий дым горящих магазинов пробивался в ноздри и дразнил забытый запах из канувших в ничто времен. Поэт ничего не мог поделать с тем, что ему мучительно, судорожно, нестерпимо хотелось сыра "Счастливая жизнь".