– Полагаю, тебе надо придумать что-нибудь особенное, если хочешь выйти за Лэйрда и его миллионы, – говорил Хауи, провожая Шанель домой с благотворительного банкета. – Его уже столько раз пытались заарканить, что на мякине этого воробья не проведешь.

– Что это ты нафантазировал? – холодно посмотрела на него Шанель. – Да, Лэйрд мне нравится, но замуж за него и за его миллионы, как ты изволил выразиться, я вовсе не собираюсь.

– Говори, говори, – хитровато подмигнул Хауи.

– Надо полагать, это шутка, но сегодня мое чувство юмора куда-то запропастилось, – огрызнулась Шанель.

– Да быть того не может. Что мне всегда в тебе нравилось, так это как раз острый язычок. Только с Лэйрдом будь поаккуратнее. У него с чувством юмора в отличие от тебя неважно.

Шанель сменила тему. Злить Хауи не надо, он еще пригодится, но и давать ему пищу для сплетен тоже не следует.

Пусть Хауи ей симпатизирует – в этом можно не сомневаться, – но людей хлебом не корми, только дай язык почесать, а как раз сейчас Шанель меньше всего хотелось становиться объектом сплетен. После, когда она выйдет за Лэйрда, пусть болтают сколько угодно. Тогда ей будет на это совершенно наплевать.

Дойдя до дому, Шанель чмокнула Хауи в щеку, поблагодарила за чудесный вечер, сказала, чтобы не пропадал, и, чувствуя, что с ног от усталости валится, только и мечтала о том, чтобы добраться до постели.

Но открыв дверь, она обнаружила, что в доме горит свет, и, увидев в передней небрежно брошенную на кресло куртку Ферн, сердито поджала губы. Ферн лежала, свернувшись, на диване, и лицо ее покраснело от слез – прямо воплощенное страдание.

– Это еще как понять? – резко спросила Шанель.

Ферн вытерла глаза тыльной стороной ладони и подняла на мать полный трагизма взгляд Шанель все это показалось чистой театральщиной.

– Я ушла из школы, – прорыдала Ферн. – Глаза бы мои всю эту публику больше не видели!

Ферн готовилась уйти из школы исподволь. Поле развода Шанель она намекала матери, что теперь она «не своя». Нет, отодвигали ее в сторону не демонстративно – во всяком случае, поначалу. Например, только благодаря случайности Ферн обнаружила, что ее не позвали на вечеринку к одному приятелю. Были и другие приметы. Неожиданно выяснилось, что она перестала быть одной из самых популярных девушек в школе – никто из тех, кто раньше домогался свиданий, не пригласил ее на рождественский бал, одно из главных событий школьной жизни. А если она немного запаздывала к обеду, при ее появлении сразу воцарялась напряженная тишина – верный признак того, что только что говорили о ней.

Терпеть это становилось невыносимым. Поначалу Ферн хотела ответить той же монетой и все думала, как бы уязвить побольнее своих бывших приятелей и приятельниц. Только знала она, что это безнадежно, может быть еще хуже. Потому прикинулась, будто не замечает легких, а иногда и не очень легких уколов в надежде, что все скоро вернется на круги своя.

А потом кто-то подсунул ей под дверь записку, из которой явствовало, что дело вовсе не в разводе матери. Записка была подписана: «Друг», и из нее следовало, что парень, с которым Ферн несколько раз ходила на свидания, приударяет за другой, а та, в свою очередь, тайно наушничает против Ферн.

С открытой враждебностью можно бороться, но противостоять инсинуациям и насмешкам – значит размахивать картонным мечом. К тому же Ферн глубоко задевало предательство друзей. Вот тогда-то она и решила выбросить белый флаг и оставить школу. Беда в том, что трудно будет убедить мать, что другого выхода нет.

Именно поэтому, услышав, как внизу поворачивается ключ в замке, Ферн быстро устроилась на диване в гостиной, изо всех сил, до боли, растерла глаза и приготовилась дать самое яркое представление в своей жизни.

Узнав сенсационную новость, Шанель прошла к бару и налила себе коньяку.

– Выпьешь чего-нибудь? – спросила она дочь. – Похоже, тебе не помешает капля-другая.

– Пожалуй, нет, – покачала головой Ферн. – Что-то чувствую себя неважно.

– Только смотри, как бы тебя здесь не вырвало. Ковер испортишь. – Шанель устроилась на диване, приняв позу, раздраженно подумала Ферн, словно сошла прямо с рекламной полосы журнала «Город и деревня». В гостиной все было выдержано в одном тоне, и единственное, что смягчало однообразие, – различные ткани, например, блестящие шелковые гардины и ковер из верблюжьей шерсти; на стене висела модернистская картина: на безбрежном белом фоне – алое, как кровь, пятно. Камин тоже был облицован светлым мрамором.

И даже столики со стеклянными столешницами на медных ножках, медные лампы и коллекция статуэток из слоновой кости вписывались в белоснежность интерьера.

Ферн знала, что мать ничего не делает без причины, и если в гостиной нет ярких цветов, то потому лишь, что на фоне белого она сама выглядит эффектнее. Только такая женщина, как Шанель, подумала она, ставит подобные вещи выше, чем столь низменные предметы, как запредельные счета за побелку и чистку.

– Да не волнуйся ты, ничего с твоим драгоценным ковром я не сделаю.