Шрифт:
— Вы, сеньор Томазо, один знаете, как снять с одной овцы семь шкурок, — выразил свое восхищение секретарь Лиссабонского отделения.
— Девять, — поправил его Томазо. — Мы сняли с евреев девять шкур.
Так оно и было, если считать облегчение монеты, конфискацию ссудных лавок и обменных контор, скупку еврейских пастбищ и виноградников после указа об изгнании, изъятия по пути следования, таможню, плату за вход в Португалию, оптовую продажу евреев португальской стороне, будущие доходы от скупленного по дешевке товара и предоставление судов для бегства.
— Я бы и десятую шкуру снял… для ровного счета, — улыбнулся Томазо, — но что-то воображения уже не хватает…
А вечерами он возвращался в комнаты гостиного дома, тщательно смывал с тела накопившуюся за день усталость, падал в кресло и начинал слушать. Да, этот часовщик порой нес полный бред, но Томазо все чаще и чаще находил в этом потоке то, что ценил более всего, — свои новые идеи. И вскоре сердце успокаивалось, и он засыпал сном совсем еще чистого ребенка.
И ровно в тот день, а точнее вечер, когда он вытряс из казначея последнюю партию золота, началась война с Гранадой. Как и ожидалось.
О том, что возле границы собираются войска, Амир услышал от беженцев, чудом, в числе последних, прорвавшихся в Гранаду.
— Солдат — видимо-невидимо! — размахивал руками мелкий костистый крестьянин. — Лошадей отбирают сразу! А ваших коров, говорят, мы в Гранаде съедим!
— Это еще что! — перебил его второй и продемонстрировал дыру в своем поношенном плаще. — Это в меня сеньор какой-то стрелял! Просто так! Ни за что! Я еле ноги унес!
— Далеко они от границы? — оборвал его на полуслове Амир.
— Да вот они… — махнул рукой в сторону Арагона беженец. — За рекой лагеря разбили… полдня пути.
Амир оттащил крестьянина в сторонку, задал еще несколько вопросов и уже через час на самом выносливом жеребце и с одной кобылой в поводу — на смену — мчался в сторону столицы эмирата. А уже к вечеру следующего дня он добрался до дворца визиря и сразу метнулся к охране.
— Куда! — загородили собой проход здоровенные марокканцы.
— Братья… — выдохнул Амир, — война!
Марокканцы долго и бессмысленно жевали губами, переваривая сказанное, и не поверили.
— У тебя с головой все в порядке? Мы же ни с кем не воюем!
— Зато с нами воюют! — выпалил Амир. — Войска уже в Мурсии, на границе с Арагоном!
Марокканцы оглядели его пропитанную пылью одежду, затем отметили, что жеребец хороший, да и подмена есть, а значит, господин торопился и прибыл издалека… и поверили.
— Подожди здесь, сейчас мы начальнику охраны скажем.
Амир кивнул, а еще через четверть часа выкладывал все, что узнал, визирю.
— Их можно остановить! — торопился Амир. — Мы еще успеем ущелья занять!
Визирь, как и всякий горец, должен был понимать, как важно занять в ущельях ключевые позиции.
— А еще лучше опередить! Наши мужчины давно готовы! Давайте нападем первыми!
Визирь хмыкнул, опустил глаза и долго, задумчиво что-то разглядывал в чашечке из-под кофе.
— А если это ошибка?
— Какая ошибка? — не понял Амир.
— А если они не собираются нападать, а мы до срока стянем войска на границу? Не подумают ли они, что мы и впрямь собираемся напасть?
Он просто боялся.
— В любом случае вы должны сообщить эмиру, — выдохнул Амир.
— Не тебе решать, юноша, что я должен, а чего не должен, — с раздражением обозначил, кто есть кто, визирь. — Я вообще думаю, что это недоразумение. Скорее всего, крестьяне видели обычный пограничный заслон, чтобы ваши к нам не бежали.
Амир опешил. Визирь не просто боялся. Он вообще ничего не собирался предпринимать!
— Их можно опередить, — тупо повторил Амир. — Если напасть первыми, можно даже Арагон занять — навечно. А ждать — верный проигрыш…
— Езжайте домой, юноша, — поморщился визирь и подал знак охране. — Я вижу, вы слишком начитались книг о военном искусстве.
Амир механически поклонился, развернулся, на подламывающихся ногах направился к выходу и лишь у дверей обернулся.
— Вы не понимаете, — глухо произнес он, — они не остановятся. Никогда.
Час восьмой
Томазо выехал в Арагон вместе с конвоем Ордена, сопровождающим законно выдавленную из португальцев долю золота за евреев.