Шрифт:
Все делалось строго по закону. Первым делом новохристианам объясняли, что они теперь обязаны платить церковную десятину. Затем разъясняли, что теперь для них прежний налог — за исповедание ислама — отменяется, а новый — всеобщий — вводится.
Отмена «исламского» налога и была драгоценной сутью идеи Томазо. Тонкость была в том, что «исламский» налог крестьяне платили своему сеньору, а всеобщий шел в королевскую казну. В условиях войны сеньоров и короля это различие было ключевым.
И, боже! Как же взвыли гранды!
Бруно отомкнул замки на колодках Амира и его четырех соплеменников за четверть часа. Вручил им похищенные на кухне разнокалиберные ножи и повел в сад. Он уже приметил место, где можно, не привлекая ничьего внимания, забраться на крышу, а оттуда перемахнуть через стену. Но едва беглецы подобрались к ведущей на крышу лестнице, их окликнули:
— Эй, братья! Почему не спите?
Бруно остановился как вкопанный и медленно развернулся. Прямо к ним шел крепкий и очень самоуверенно держащийся монах.
— На хлеб и воду захотели? — зло и насмешливо поинтересовался монах.
Бруно лихорадочно думал. Он был уверен, что монах мгновенно поймет, что Амир и его соплеменники — вовсе не монахи. А расстояние между ними все сокращалось.
— А ну-ка, ну-ка… — прищурился уже совсем близко подошедший монах, — кто это там, в теньке прячется?
— Живот прихватило, — начал спасать положение Бруно и уже видел: не выйдет.
И ровно в тот момент, когда взгляд монаха уткнулся в одного из морисков, его глаза округлились. Но не от удивления. Он покачнулся, с трудом переступил ногами и вывернул шею. За его спиной стоял брат Кристобаль де ла Крус.
— Все, брат, отмолился, — промолвил Кристобаль и резко выдернул узкий длинный кинжал из спины монаха.
Монах еще раз покачнулся и рухнул на спину.
— Я сразу понял, что ты сегодня же уйдешь, — весело улыбнулся Кристобаль, глядя в глаза Бруно. — Теперь хочешь не хочешь, а придется тебе и меня с собой брать.
Томазо получил записку от Гаспара в самый разгар крещения морисков.
«Брат! Нас надули! — писал Гаспар. — В списке видевших еврейские архивы приемщиков я обнаружил некоего Руиса Баену. Помнишь это имя?»
Томазо охнул. Документы на это имя Гаспару выписывали при нем.
«Понятно, я в ту же ночь отправил в спальню охрану для поимки, — продолжал Гаспар, — и понятно, что они никого с таким именем в спальне не обнаружили! Понимаешь?!»
Томазо понимал. Вражеский агент пришел, узнал, чем они заняты, и тут же исчез.
«Австрийцы? — лихорадочно соображал он. — Голландцы? Англичане? Кто?!»
Беда была в том, что снятые с раненного Гаспара бумаги были подлинными — таково было непреложное правило Ордена. С ними можно было проникнуть во все структуры Церкви.
Понимая это, Томазо сразу разослал розыскные анкеты на имя Руиса Баены — по всему Арагону и всей Кастилии. И только в одно место — монастырь Сан-Дени — анкеты не ушли: у Томазо и в мыслях не было, что человек, ранивший Гаспара, рискнет появиться в самом сердце Ордена.
«А то, что я его среди приемщиков не опознал, — продолжал Гаспар, — означает, что бумаги переходят из рук в руки — возможно, с момента похищения».
— Черт! — выругался Томазо.
«Ну и, конечно, надо разобраться, что он делал в Трибунале Сарагосы, — писал далее Гаспар. — Судя по привезенным им архивам, этот „Руис“ наверняка знает о делишках нашего нового епископа все или почти все…»
Томазо ненавидяще застонал. Он уже представлял, какой шум поднимется, если компромат на епископа Арагонского попадет в руки евангелистов или даже комунерос.
«Держись, брат, — завершил Гаспар, — я Генералу уже повинился и свою порцию схлопотал. Еще чуть-чуть, и пришлось бы уходить в добровольную ссылку на ватиканские архивы. Теперь — твоя очередь».
Томазо зажмурился и стиснул зубы. Все, что он так долго и тщательно обдумывал, затем пробивал через Генерала, затем готовил и приводил в исполнение, грозило рухнуть. Просто потому, что он недооценил противника.
Час пятый
Вернувшись в город, Мади аль-Мехмет первым делом отмылся, вознес молитву Аллаху, затем надел свой лучший камзол, новую шляпу, приторочил к поясу шпагу — взамен отнятой монахами — и потребовал у магистрата созыва Совета старейшин.
— Сегодня король переполнил чашу моего терпения, — прямо сказал городской судья оцепеневшему Совету.
— И что ты собираешься делать? — выдавил уже знающий о происшедшем глава Совета. — Мстить?
— Нет, — покачал головой Мади, — я собираюсь воспользоваться дарованными нам от наших предков конституциями фуэрос в полной мере.