Удачно закончилось и противостояние с Византией. Собственно, после падения Константинополя Папы и начали дружить с османскими султанами. И именно тогда вывезенным в Италию архивам Византийской империи аккуратно повыдергивали их ядовитые зубы.

Теперь, покончив с внешней угрозой — из Африки и Азии, — Церкви предстояло навести порядок в Европе. Люди постепенно привыкали называть италийский Урбс 27 — Римом, и последним народом, сохранившим неотредактированные тексты Писаний, были евреи.

Когда Амир очнулся, с гор уже спускался слоистый вечерний туман. Он сползал на долину большими плотными кусками, обтекая стволы сгнивших деревьев и камни и укрывая от его взгляда все, что было далее нескольких шагов.

Амир приподнял голову. Вокруг сновало множество людей, но Амир видел их лишь от ног до пояса — все остальное плавало в тумане. И лишь одного человека — в пяти-шести шагах — он видел целиком.

Он сидел на корточках, оседлав тело одного из табунщиков, — голый по пояс, волосатый, с кривым мясницким ножом в руке и огромным золотым крестом на груди.

— Сердце еретика — собакам… — пробормотал человек и сделал режущее движение.

Амир с усилием приподнялся на локтях и увидел в его руке капающий кровью кусок мяса.

— Печень еретика — зверям лесным…

Амир попытался отползти от убитой под ним лошади и обнаружил, что его нога зацепилась за стремя.

— Падре Габриэль! — крикнули откуда-то из тумана. — Святой отец!

— Иду… — нехотя отозвался человек, посмотрел вокруг себя и вдруг уткнулся взглядом в Амира: — А ты почему живой?

Амир обмер.

Человек поднялся и враскачку двинулся к Амиру. Встал над ним, затем по-хозяйски сел Амиру на живот и запустил окровавленный нож ему под рубаху.

— Нет… — выдавил Амир и ухватил скользнувшее под рубахой лезвие рукой.

— Ты — еретик, — словно сквозь него посмотрел человек и сделал режущее движение.

Но Амир нож удержал.

— Я не еретик! — выдохнул он. — Я — мусульманин!

— Падре Габриэль! — снова позвали откуда-то сбоку. — Идите к нам!

Глаза волосатого человека с крестом на груди засветились сомнением.

— Как мусульманин? Разве ты не вез через границу еретическую Библию?

— Вез, — признал Амир, — но я не почитаю Христа. Я контрабандист, а не еретик.

Лицо человека с крестом на секунду наполнились болью.

— Как жаль…

Все с тем же искаженным болью лицом он огляделся по сторонам.

— И они тоже не еретики?

— У нас не было ни одного христианина, — мотнул головой Амир, изо всех сил удерживая направленный в его живот нож, — только мусульмане.

По щекам волосатого человека скатились две крупных слезы.

— А кого же я тогда скормлю моим собакам?

Сзади него появились темные силуэты двоих человек в черных рясах.

— Вот вы где, падре Габриэль, — с усилием приподняли они плачущего сумасшедшего и поставили его на ноги. — Хватит, падре Габриэль…

Амир выдохнул и стремительно выдернул застрявшую в стремени ногу, но в его горло тут же уперся ствол мушкета.

— А ты, магометанин, тихо. Руки — перед собой…

Амир покорно протянул руки вверх, и кисти быстро и умело перетянули грубой веревкой.

— А теперь встал и пошел!

За день до аутодафе к Исааку прорвался Мади аль-Мехмед.

— Я передал протест королю, кортесу и Верховному судье, — поглядывая на замерших с двух сторон молодых доминиканцев, торопливо произнес друг. — Но ответа все нет. Я надеюсь, может быть, завтра…

— Не надо, — улыбнулся Исаак, — ничего уже не надо, Мади. Ты и так для меня много сделал.

— Но конституции фуэрос…

— Брось, Мади, — тихо рассмеялся Исаак. — Нет больше конституций фуэрос, прошло наше время, старик. Теперь их время наступило.

Мади проследил взглядом за широким жестом старого менялы и уперся взглядом в исполненных чувства своей правоты молодых монахов. И, было видно, понял.

А за два часа до аутодафе Исааку разрешили свидание с давшим на него показания сыном. Рядом с ним не стояли монахи, но Исаак чувствовал: каждое сказанное слово внимательно слушают.

— Прости, отец. Я признал, что ездил к сеньору Франсиско, я не подумал, что он связан с гугенотом доном Хуаном Хосе.

Исаак отмахнулся. Инквизиторы просто обманули его сына.