Мимо протрусил сухопарый подьячий, чернильница подпрыгивала на груди, из-под меховой шапки пот - градом. Крикнул:

– На Лубянку! Бегите на Лубянку! Там письмо чтут про измену государю!
– и скрылся в переулке.

Все трое переглянулись. Лунка - мужик не промах, где смута, там он первый, - предложил:

– Айда на Лубянку!

– А как же с поручением?
– засомневался Егорка.
– Накажут ведь...

– Где наша не пропадала! Успеем к сторожеставцу. Давай до Лубянки!

Пустились вдоль пыльных улиц: впереди Лунка, придерживая заткнутый за пояс клевец1, за ним, работая локтями, Егорка, сзади пыхтел, но скоро отстал посадский. Со стороны Лубянки вдруг зачастил набат. Что-то дикое, суматошное слышалось в непрерывном тревожном звоне церковного колокола.

Наконец вырвались на площадь, переводя дух, огляделись. Народ валил к церкви Феодосия, с колокольни которой звенел набат. У церковного крыльца двое мастеровых - видны были их головы с ремешками вокруг волос и широкие плечи, запорошенные кирпичной пылью, - держали за руки сотского Сретенской сотни. Голова его, без шапки, была опущена на грудь, белела бритая шея. На крыльце, потрясая какой-то бумагой, дергался сутулый стрелец в кафтане приказа Артамона Матвеева. Неподалеку, возле приказной избы, переминались стрельцы, о чем-то переговариваясь, но близко к толпе не подходили. Им кричали:

– Эй, стрельцы, чего мнетесь, давай к нам!

– Ну да, они пойдут...

– Переметчики, сукины дети!

Сутулый стрелец на крыльце поднял обе руки. В толпе одобрительно загудели:

– Чти письмо, Нагаев!

– Люди знать хотят, в чем вина боярская состоит.

– Эй, каменщики, вздыньте Григорьева - сотского - повыше!

– Сам честь не хотел, пущай слухает.

Нагаев стал читать бумагу. Егорке было плохо слышно. Он пытался пробиться поближе, но - где там!
– толпа стояла густо, обругали, стукнули по железной шапке. Он притих, вслушался.

– "...а та хлебная дороговь, - читал Нагаев срывающимся голосом, - от медных денег пошла, что велел окольничий Федор Ртищев чеканить на денежных дворах... Медные деньги делались по тайному сговору с королем польским, дабы подать Москву и все государство российское ляхам..."

– У-у-у!
– загудела толпа.

– "...Милославские Илья Данилович, Иван Андреевич... переметнуться к Польше... Вор Васька Шорин удумал сбор пятинной деньги, а с теми деньгами мыслит податься к ляхам и государю изменить... Православные, хватайте изменников, бейте челом государю о милости!.."

Толпа глухо ворчала, раздавались отдельные выкрики:

– Истина в письме говорена!

– Раскрыли глаза наконец-то.

– Идем к Шорину, ужо ему, вору!

– Эх, любо! Подымай народ, лупи сполох!

– Пономарь, бесова курица, бей в набат!

Нагаев кончил читать, нахлобучил на голову засаленный колпак, взмахнул бумажным столбцом:

– К Земскому приказу, браты, там читать будем!

Толпа пришла в движение. Рядом с Егоркой очутился Провка Силантьев.

– Егорка, Лунка, вы здеся...

– Что же деется, брат?

– В Котельниках тако ж письмо объявилось. Там нашего полку солдаты лавки громят, купцов выносят.

Лунка перекрестился:

– Слава богу, видать, наступила пора. Долгонько дожидались.

К Земскому тянулись мукомолы, квасники, каменщики, плотники, мелкий посадский люд, некоторые стрельцы шли без оружия. Сполох висел над Москвой.

Из-за угла вылетел на гнедом коне Григорий Юшков, откидываясь в седле, натянул поводья, остановился, пропуская толпу.

– Эй, служилый, с нами давай!
– кричали ему из толпы.

Он вертелся в седле, щерил мелкие зубы. Увидев солдат, двинулся на них:

– Сей же час в полк!

Приятели остановились.

– А что нам в полку-то делать?
– спросил Провка, придурковато глядя на майора.

– Службы не знаешь!..
– ревел Юшков. Жилистая рука сжимала плеть, но он не поднимал ее, чуял: может худом обернуться горячка.

В это время из переулка выбежало еще несколько солдат из роты Панфилова. Впереди несся Фомка, блестя шальными глазами.

– Стой!
– опять заорал Юшков, багровея лицом.

Фомка остановился, замедлили шаг и те, кто бежал за ним.

– Становись шеренгой!
– вопил сторожеставец.

– Будя!
– оборвал его Лунка, подходя к коню и беря его под уздцы. Слазь с животины!

Юшков задохнулся от ярости, поднял было нагайку, но тут его мигом стащили с лошади. Лунка изловчился и с силой пнул сторожеставца под зад. Юшков растянулся на бревнах мостовой, но быстро вскочил и, не оглядываясь, побежал в ближайшую улицу. Вслед ему свистали, улюлюкали солдаты. Их собралось человек сорок.