В чаще тревожно и звонко кричали незримые пичуги, а однажды услыхали путники вороний грай. Подошли ближе, увидели: висит на дубовом суку труп человека и над ним черно от ворон. Лица удавленника не разглядеть - все исклевано, руки назад заломлены, скручены толстой веревкой, и сам он, длинный-предлинный, синими пальцами ног почти касается земли. Тать лесной. В ужасе закрестились богомольцы и поспешили покинуть страшное место. Едва вышли на лесную опушку, навстречу из густого орешника высунулась лошадиная морда, фыркнула, прянула ушами и сказала:

– Эй, что за люди?

Богомольцы обомлели. Тут лошадь сделала шаг вперед, и взорам странников предстал дородный детина, сидящий верхом: глазки заплывшие, бородища распушена на груди, суконный кафтан перепоясан тонким ремешком, на голове потрепанная мурмолка. Сидел он в седле плотно, словно приколоченный.

– Ну, чего молчите?
– гаркнул он сиплым голосом.

– С Вологды, милай, на богомолье идем, - ответил старшой, согнутый в дугу старикашка (ему и кланяться не надо было, навек в поклоне застыл).

– "На богомолье", - передразнил его всадник, - много тут шляется вашего брата. Я вологодских ведаю: на устах мед, а в сапоге нож.
– Детина тронул поводья и выехал из зарослей.
– А не видали близко крестьян с телегами?

– Нет, милай, не видели. Окромя татя казненного никого не зрели.

Окинув острым взглядом толпу, всадник повернул было коня, но в этот миг увидел что-то далеко в поле. Он оглушительно свистнул, раздался топот копыт, и на опушку вылетели еще четверо конных.

– Вон они!
– заорал детина, тыча рукой.

Обдав странников острым запахом лошадиного пота, всадники пронеслись мимо - за своим вожаком. Следом устремились снедаемые любопытством богомольцы.

С бугра стало видно: по дороге, вьющейся в низкорослой поникшей ржи, пылили две телеги, сидящие в них люди, судя по одежде, крестьяне, безостановочно лупили лошадей кнутами, стараясь уйти от погони. Да где там! Пятеро конников со свистом и улюлюканьем неслись, как стрелы, мелькали, взметываясь, черные ниточки плетей.

– Догонють, как пить дать догонють, - проговорил скрюченный старик.

Передний всадник, тот самый детина, поравнялся с задней телегой и, не останавливаясь, начал хлестать возницу плетью. Четверо других, обогнав первую телегу, остановили ее и тоже принялись орудовать плетьми. До странников донеслись отчаянные вопли, ругань. Потом возниц связали, бросили в повозки, и малый обоз тронулся в обратном направлении.

Когда обоз был совсем близко, из лесу выехали верхами еще несколько человек. Один из них, маленького росту, щуплый и сухой, неторопливо приблизился к передней телеге.

– Попался, дошляга, - прошепелявил он, склоняясь над связанным, теперь доподлинно выведаю, у кого хлебушко куплял.

Крестьянин приподнял голову - через все лицо пробегал багровый вспухший рубец.

– Ты, староста, еси волк поганый. У кого хлеб купил, того не скажу. Не хочу, чтобы ты, выродок, глумился над добрыми людьми, которые моих детей пожалели.

– У-у, стерва, скажешь!
– староста взмахнул плетью, но конь, испугавшись ременного свиста, отпрянул в сторону, и плеть ударила по оглобле.

– На боярский двор их!
– крикнул староста, едва сдерживая горячего жеребца.

– Вона как с хлебом-то нонче, - молвил старик-богомолец, - с голоду дохни, а купить у суседей не смей.

– Да разве можно так с людьми обращаться!
– негодующе воскликнул Бориска.
– Неужто на этих волков и управы нет?

– И-и, милай, обычай старше закона. Плакали крестьянские денежки, отнимут хлебушек. А пожалуются, так и вдругорядь достанется...

Незадолго до Москвы повстречали на ямy1, где проезжие меняли лошадей, запыленного московского гонца со страшной и непонятной вестью. Стуча зубами о край бадьи, обжигаясь, гонец жадно глотал ледяную воду и бросал короткие странные слова:

– Патриарх Никон из церкви ушел... Клобук черный надел... Мантию...

Над его распахнутым воротом дергался заросший сивым волосом кадык, струйки воды расплывались черными пятнами на кафтане.

Гонца слушали, разинув рты.

– Господи, да на кого же он нас, сирых, оставил?

– Теперича уж верно - всем пропасть.

– Догосударился патриарх, довеличался.

– Кто ж у церкви ныне, добрый человек?

Гонцу подвели свежего коня. Он сунул ногу в стремя, упал животом в седло, крикнул: