У Бориски напряглись мышцы: "Ага, драться захотел. Ну я ему!.." Он проворно вскочил на ноги, схватил Ваську за ворот сукмана, и в следующий миг служка кубарем катился по траве, сбитый страшным ударом в голову.

– А-а, ты этак!
– взревел Самко и медведем двинулся на парня.

Бориска пригнулся, сунул кулаком, как бревном, под вздох. Самко охнул, сложился пополам, ухватясь за живот и мотая башкой. Вторым гулким ударом в поясницу Бориска свалил его на землю.

– Ратуйте, хрещеные! Убивают!
– вопил Васька, сидя на траве и держась за левое ухо.

Бориска подобрал хлеб, сдунул с него пыль, обтер рукавом.

На крик сбегались люди. Вокруг собралась толпа, не давая уйти. В чоботной смолкла песня, из окон высовывались любопытные чоботари. Окружавшие Бориску люди хмурились недобро, иные стояли, раскрыв рты, надеялись увидеть забавное, были и такие, чей взгляд не выражал ничего, кроме тупого равнодушия.

– Чтой-то стряслось?

– Эвон детина валяется.

– У Васьки, служки Боголепова, харя разбита.

– Тот молодший набушевал.

– Пьяной, что ли?

– А кто знат. Стрельцов кличьте, альбо караульных!

Приковылял Васька, все еще держась за ухо.

– Чаво стоите, вяжите татя! Он у меня слух отбил!

С земли тяжело поднялся Самко, с трудом разогнул поясницу, отряхнул шапку.

– Не надо вязать, - проговорил он, - и караульных не надо.

– Верно!
– подал голос рыжебородый мужик из окна.
– Я зрел - Васька всему завод.

– Да ты что, Сидор!
– заорал служка.
– Ить он меня изувечил!

– А не лезь, - проговорил рыжебородый, - сказывал тебе земляк, не вяжись. Дернул тя нечистый.

В толпе засмеялись, кто-то выкрикнул:

– Сидор Хломыга не солжет.

– А парень-то, видать, не промах!

– Ядреной. Экого ведмедя уложил...

Бориска стоял, опустив руки, исподлобья оглядывая окружавших его людей, и был готов драться с любым - страха не было. Однако никто бить его не собирался. Один Васька горячился, тряс кулаком, но не совался близко.

– Будет тебе!
– прикрикнул на него Самко, шагнул к Бориске, протянул широкую ладонь.
– Давай замиримся, паря. Меня ведь еще никто не бивал.

– А давай!
– согласился Бориска.

– Нутро у меня едва не отшиб, словно лошадь по спине лягнула.

– Что стряслось?
– раздался, перекрывая гул толпы, знакомый голос.

Расталкивая любопытных, вперед выступил тот самый монах, которого он искал, - Корней, но теперь-то Бориска точно видел - перед ним Корнилка, братуха старшой.

– Что привязались к слуге Ивана Неронова?
– спросил тот, заложив кисти рук за пояс и обводя толпу темным взором.

– Вона как оно обернулось...

– Слуга отца Иоанна парень-то! Ну, Васька, осрамился ты...

Народ расходился - глядеть больше не на что. Опустели подоконники в чоботной палате. Бориска широко улыбнулся монаху, но Корней строго смотрел на него. "Что с ним, - подумал парень, - никак не узнает".

– Отец Иоанн скоро службу кончит, - сказал чернец, - будешь его выхода ждать?

Бориска, не отводя глаз от Корнея, кивнул головой, перебросил через плечо тулупчик.

– Куда идти-то?

– Пойдем к паперти Спасо-Преображенского. Почто дрался?

Бориска нехотя ответил:

– Да так... Зазря.

Они направились к собору.

– Как звать-то тебя?
– крикнул вслед Самко.

Помор обернулся, взмахнул рукой.

– Бориской!

Чернец шагал молча, о чем-то задумавшись.

– Здорово, братуха, - несмело произнес Бориска, - вот уж не чаял тебя встретить.

Чернец искоса глянул на парня:

– Ныне мое имя - Корней. Запомни.
– Он помолчал и добавил: - Может, ко мне зайдем, там и покалякаем... А дрался ты и в самом деле зря. Наперед пасись1, рукам воли не давай, не то мигом в холодной очутишься.

Бориска усмехнулся:

– Я уж про те холодные ведаю. Ненароком со старцем Елизарием через стену словами перекинулся. Плакался Елизарий, что по прихоти настоятеля в цепи посажен. Верно ли, Корней?

– Милые бранятся - только тешатся, - пробормотал чернец, и лицо его стало злым.
– Отец с матерью как там?

Бориска опустил голову, и Корней резко остановился.

– Чую, неладно, а то и вовсе худо. Неужто?..

Оба перекрестились на главы собора. Корней тронул Бориску за рукав: