С лихорадочной быстротой Фил выскочил наружу, уселся в катер и почти услышал, что за ним захлопнулась невидимая дверь. Теперь главная трудность состояла в том, как найти дорогу к дому 120-го. Но он не почувствовал незримого наблюдения господина Ута, для которого его намереньи было так же ясно, как если бы Фил прокричал ему об этом прямо в ухо. Естественно, что допустить эту встречу коморрянин не мог.

Консорт, не защищенный в своем катере от телепатической атаки, ощутил мгновенное помрачение сознания. Управлять сложной психикой землян господину Угу было не под силу, но подавить активность мозга он был в состоянии. Катер, потеряв управление, врезался в угол ближайшего здания…

Аркета разбудил настырный писк сигнала связи. От первых же слов крунсян он облился холодным потом. Нет, этого просто не могло быть. Вокруг уже толпились сонные и взбудораженные коллеги. Быстроте, с какой Бел добрался до точки происшествия, позавидовал бы призер межпланетных гонок.

Над городом полыхал красочный крунсянский рассвет. Жаркий ветер волнами прокатывался по улице, струями обвиваясь вокруг неподвижного тела Фила Консорта, свесившегося из разбитой машины. Аркет, впервые растерявшийся, не сразу заметил, что телепат постепенно теряет плотность. Он как бы растворялся в воздухе. Бел кинулся вперед, но его руки прошли сквозь пустоту. Позади раздался голос:

— Откуда у вас Ахрон? — обернувшись, землянин увидел двух крунсян, один из которых указывал на овальный предмет, также постепенно исчезавший, на месте, где только что лежал труп. Аркет пожал плечами:

— А что это такое?

Крунсяне некоторое время спорили между собой, потом тот, кто спросил, подошел ближе, а второй, нахмурясь, отвернулся:

— Это изделие очень древней цивилизации, от которой в Галактике почти не осталось следов. Мы не умеем им управлять. Но тот, у кого Ахрон, живет вечно. Каждый раз, когда он умирает, то переносится в какой-нибудь другой мир. Но этот бессмертный никогда не может вернуться туда, где уже умер. Его носит, как пылинку, по бесконечностям. Странно, что Ахрон сработал не сразу.

— Но избавиться от него можно?!

— Да, есть такой момент в его работе — плоская точка. Если в это время его передать, именно передать, другому гуманоиду, то можно от него избавиться вместе с бессмертием.

С ужасом представил себе Аркет телепата, странствующего по бесчисленным мирам. В отличие от своего друга он не то чтобы боялся неведомого, но не ждал от него ничего хорошего, но теперь, прежде всего, необходимо было выяснить причины происшедшего.

120-й поставил вокруг дома защитную стену односторонней телепатической прозрачности и Лоулл мог наблюдать за событиями без всякого риска. Он первым учуял новость и кинулся будить крунсянина. Тот быстро сориентировался, известие не то чтобы поразило его, но вызвало глубокое отвращение. Убийство на Крунсе — неслыханное преступление, признак глубокой недоразвитости, примитивного, убогого варварства. Для крунсян это, прежде всего, означает неспособность индивида решить проблему иначе, нехватку интеллекта, а разум здесь ставился превыше всего.

— Что теперь будет? — почему-то шепотом спросил Лоулл.

— Ничего особенного, — мрачно ответил 120-й. — Конечно, господина Ута тут же интернируют с планеты, и никто из тех, кто так или иначе связан с Крунсом, больше не будет иметь с ним никаких дел. А ваших не будут сюда пускать без квоты сознания.

— Это что?

— Мерка, снимаемая с интеллекта. Есть некий минимум, после которого гуманоид уже не совершает убийств.

— А я?

— Ты — особый случаи. Кроме того, думаю, квота у тебя достаточная. И вообще ты мог бы у нас остаться. Твоих собратьев сюда будут пускать с большой подстраховкой. Я тебя устрою, дел у нас полно.

Лоулл, казалось, колебался. Несколько раз прошелся кругом по комнате и неуверенно посмотрел на 120-го:

— Понимаешь… чтобы принять твое предложение, мне надо было бы родиться заново, на Крунсе. Как бы я ни относился теперь к Коморре, на мне лежит ее клеймо. Слишком здесь все чужое. Мне никогда не понять ни ваших неписаных законов, ни смысла вашей жизни Я не могу тут стать нужным, скорее помехой, сколь ни был бы слаб мой разум, я все-таки хочу, чтоб от него был прок хоть кому-нибудь. Это моя слабость. Вам, крунсянам, необязательно быть с чем-то связанным, выполнять функцию, вы свободные люди. Я же могу жить только долгом. Мне нельзя вернуться, это так, но я могу ведь еще кое-что, хотя бы попытаться помочь землянам.

Лоулл взглянул на 120-го, и тот вдруг понял, насколько все это время он недооценивал коморрянина. Он ощутил, какой огромный скрытый потенциал тот несет в себе, какую разрушительную силу разбудили его манипуляции в этом ранее дремавшем сознании… Впервые в жизни насмешливый и холодный крунсянин почувствовал что-то похожее на благоговение. Поэтому тон, которым он спросил, был чрезмерно почтительным:

— Но ты еще вернешься, Лоулл?

Темно-вишневые глаза выражали то ли грусть, то ли сожаление, или еще какие-нибудь чувства, неведомые на Крунсе:

— Возможно, я еще буду работать на вас, 120-й. Или, скажем так, в том же направлении, что и вы. Возможно, им все-таки удастся меня уничтожить. На данный момент мне это почти безразлично. Но так или иначе, я останусь твоим другом, хотя вам, вечно несущимся вперед, неизвестно, что это такое постоянство человеческих отношений.

120-й почувствовал себя странно. Он не мог понять, что с ним происходит, поскольку ранее не испытывал ничего подобного. В первый момент ему даже показалось, что у него помрачился рассудок. Что-то щемило внутри, словно ему собирались оторвать руку или выколоть глаз. Будто Лоулл ударил его невиданным приемом, причинил непривычную боль. Непонятные эмоции, исходящие от коморрянина, проникли в него, отразились, как в зеркале, в его сознании, нарушив связное течение его мыслей. И ничего, совершенно ничего не мог он поделать, единственное, что породил его практический ум, это слова: