Пробило десять вечера, а моих друзей все не было. Голод становился нестерпимым. В одиннадцать мое волнение настолько возросло, что я потерял всякий аппетит. К двум часам ночи я ни о чем, кроме своих друзей, уже не мог думать. Я позвонил Антонио, но не застал его дома. За мной приехал ею шурин и отвез меня в Николози, где пожарные держали с Фанфаном постоянную радиосвязь. Фанфан, однако, уже несколько часов как не выходил на связь и не отвечал на вызов.

В этот самый момент раздался телефонный звонок от Орацио Николозо. Он звонил из "Гран-Альберго", куда только что вернулся с площадки, и сразу успокоил меня, сказав, что все живы-здоровы и волноваться за них не надо. Вот только лава, продолжал он, опять резко поднялась - и как раз тогда, когда с наступлением темноты бурильные работы были остановлены, она вновь полилась через стенку...

Наутро я застал площадку в таком же аварийном состоянии, как и сутки назад, с той разницей, что на сей раз слой лавы, выросший на земле, был толще. Как и вчера, суетились бульдозеры, разбивая и отгребая в сторону 2000 т раскаленной породы, а пожарные поливали лаву водой, чтобы облегчить задачу грейдерам, ковши которых не были приспособлены для такого специфического материала, а также для того, чтобы водителям машин было не так тяжело работать.

Объем скопившейся на площадке породы составлял примерно 750 м3 и на ее уборку должно было уйти больше времени. Кроме того, лава залила три первых шпура нижнего ряда, расположенного у основания стены, а это уже было хуже.

Лава переливалась через стенку в течение всего нескольких секунд, и сразу после этого ее уровень пошел на убыль, как накануне. Барбери, Виллари, Легерн, Аберстен, Рипамонти и еще несколько человек не хотели уходить с площадки, опасаясь, что события могут повториться, и провели там всю ночь, с тем чтобы в случае необходимости попытаться как-то защитить без малого пятьдесят пробуренных шпуров. Ночь была тревожная, казалось, ей не будет конца. Как всегда по ночам, росло беспокойство, мучили сомнения, не давал отдохнуть и расслабиться холодный ветер, а от огненной реки, к которой то и дело кто-нибудь подходил, чтобы посмотреть на ее поведение или просто согреться, несло обжигающим жаром... К утру мои друзья сильно устали. У всех были осунувшиеся лица, а Франко к тому же совсем потерял голос. Он только сипел, и в этом было что-то одновременно смешное и жалкое. Но дискуссия была настолько серьезна, что ему, бедняге, волей-неволей то и дело приходилось брать слово.

Вопрос стоят так: попытаться ли достичь полного успеха, рискуя в случае неудачи потерять все, или удовлетвориться частичным успехом? Чтобы, как ранее предполагалось, отвести в сторону весь поток целиком, надо было заминировать самую нижнюю часть стенки, а для этого пришлось бы потерять еще целые сутки на бурение новых шпуров. При этом лава вполне могла перелиться вновь и уничтожить все то, что было сделано ранее, а это означало бы полный крах. Чтобы не рисковать, тем более что отныне уровень лавы держался постоянно всего на 20-30 см ниже верхнего края стенки следовало действовать немедленно, то есть обойтись без бурения нижних шпуров. Но тогда при взрыве перемычки через пролом пошла бы лишь верхняя часть потока.

Если бы не предыдущая полемика и не происки наших противников, я непременно стал бы добиваться полного успеха, оправдывавшего весь риск. Однако в случае провала последствия могли быть столь серьезными, что откладывать взрыв нельзя было ни на час. Я имею в виду последствия и для оценки выбора мер по защите населения, и для самой науки вулканологии. Поэтому я встал на сторону тех, кто настаивал на необходимости взрывать немедля, считая, что частичный, но реальный успех лучше, чем успех полный, но не обеспеченный на сто процентов. Лучше синица в руках...

Поскольку речь шла о мероприятии чисто технического характера, да еще направленном на спасение человеческих жизней, логично было бы, чтобы на его осуществление влияли только факторы технического или гуманитарного характера. Так нет же! Уговаривая меня приехать на Этну, мои друзья рассчитывали использовать мой богатый опыт по части извержений и мое знание Этны прежде всего для оказания давления на общественное мнение Катании, да и всей Италии и лишь во вторую очередь для получения научно-технических советов.

Как ни странно, но в Италии меня знают лучше чем дома. Таков уж результат Суфриерской аферы. Теперь от меня требовали, опираясь на доверие итальянцев, всемерной поддержки группе, взявшей на себя нелегкую задачу отведения в сторону потока лавы. Тем самым я протянул бы руку помощи и министру Лорису Фортуне, который, не побоявшись ответственности, принял решение, имевшее далеко идущие общественно-политические последствия.

После твердых и недвусмысленных заявлений в поддержку проекта, сделанных мной в газетах, по радио и телевидению, мы просто не имели права на ошибку, ибо тем, кого я поддерживал, ошибки теперь не простили бы. Что касается стиля моих заявлений, то он был таковым и в силу свойств моего характера, и в силу создавшейся ситуации. Тем более теперь не следовало зря рисковать. Дело, как видим, заключалось не в науке и не в желании спасти людей.

Было уже четыре часа пополудни, когда гусеничные машины кончили наконец разгребать все еще раскаленную лаву, загромождавшую площадку. Рольф Аберстен сказал, что ему требуется двенадцать часов, чтобы заложить заряды, подсоединить их и подготовить установку. Что ж, тем хуже для телезрителей, столь долго ожидавшееся событие, то есть взрыв, после которого лава должна бурно хлынуть в отводный канал, произойдет глубокой ночью, а не в удобное для прямого репортажа время. О том, чтобы повременить со взрывом, не могло быть и речи, так как за это время лава вполне была способна вновь перелиться через стенку.