Ах. Винт, Серега, откликавшийся охотно на крик из дворовой беседки "Куля", ну как тебя не расцеловать, хитреца и грубияна, ведь вот ничем не сбить парня с копыт и панталыку, все ведь просекает, бычит и соображает. Не повел же на место Эбби Роуда или Смура, не отдал Лысого на растерзание, да и себя от слишком идейных предохранил. привел в купе, доставшееся Лапше, прикинул дулю к носу, все рассчитал, а то, что не спасла его сообразительность, на то уж, видно, Господня воля.

Ну, ладно, об этом успеем. А пока Лысый без споров и пререканий снял ботинки (кеды), влез наверх (на самом деле сначала влез, потом снял), лег на бочок, руки положил под щечку и закрыл глаза.

Триумфатор Винт отправился с очередной победой восвояси. a за ним со словами: "Земляк, постой" - выскочил некий плечистый и сероглазый субъект, лениво наблюдавший за укладкой Грачика с нижней полки.

Но что ему понадобилось, позвольте сообщить чуть позже.

Сейчас же автор считает пренеприятнейшей необходимостью воспроизвести слова, с коими в очередной раз жестоко обломанный Смур обратился после отбытия Грачика и Винта к Эбби Роуду. несмотря ни на что пребывавшему в прекрасном расположении духа.

– Бочка.
– спросил желтый злой буратино-Димон, - где же ты. скажи на милость, подцепил этого лысого стукача?

WHAT DO YOU MEAN MAN BARON OR ISLAND?

Вот так да. Всякое мы уже видели и слышали разное с тех пор. как Мишку Грачика стали "наконец-то принимать всерьез", молчали, бывало. улыбались, посмеивались в усы, но сейчас уж. наверное, просто бессовестно было бы плечами всего лишь пожать, да, пожалуй, пришла пора возмутиться, поставить кое-кого на место, заявить со всей решительностью:

– Ерунда, чушь, и никаких в этом сомнений. Маниакальный бред. Нет-нет, лишь в лишенном рассудка мозге, в безнадежно спутанных макаронах извилин могло вызреть нелепое. гадкое, просто в высшей степени оскорбительное предположение, будто бы Мишка, Лысый (уж нам ли не знать), сентиментальный романтик, педант, мученик общей теории поля, жертва The More - (ну, надо же) доносчик, осведомитель, сексот. Слов нет выразить...

А впрочем... м-да... в общем, простите великодушно, милейшие читатели, горе автора безгранично, но нелепой своей вспышки он уже сам стыдится. Чувства, эмоции действительно неуместны, крик тем более, автору следует помнить о скромной своей роли простого регистратора, летописца (и не покушаться на право одного лишь Вседержителя наказывать и прощать), ну, а вам, терпеливые мои попутчики в стране утраченного детства; увы; как ни больно и ни печально сие, но принять надо без ропота, подготовиться к столь не вовремя напросившемуся в полную оптимизма и сладких грез минуту новому, ужасному своей неизбежностью разочарованию.

Итак, предстоит свыкнуться вот с чем. В искреннем (хоть и простоватом), восторженном (хоть и недалеком), доверчивом Мишке, похоже, не только друг отказывается видеть будущее физической науки, но, как ни прискорбно, и приятели, южносибирские естествоиспытатели, и те не думают признавать не то чтобы равного, а просто настоящего.

Беспримерную же несправедливость, гадкое обвинение, отвратительное предубеждение, каковое, кстати, как и прочие, если родилось, то все - уже ни силой, ни аргументом не может быть вышиблено из смуровской башки, давным-давно уже (без чьих-либо страстных призывов) отверг (впрочем, без гнева и горячности, но уверенно и твердо) Эбби Роуд.

Верите ли, но С-м-о (обреченный носитель разрушительной склонности питать свою мизантропию видом мук ближнего) и прежде уже не раз и не два пытался бросить черную тень кошмарного подозрения вопросами типа "А зачем этот чистюля-поплавок (Грачик) шляется сюда (то есть в "Льдинку"), зачем выспрашивает, что запоминает?" на нашего недотепу-аккуратиста, фантазера и дурачка Мишку Грачика. И неизменно нашпигованный по самые уши и помидоры Эбби Роуд отвечал змию просто и ясно, без привлечения всяческих туманных, неверных, недоверие лишь способных сгущать понятий, вроде наивности, восторженности и недоумения.

– Брось,- говорил Коля Смуру.- Ну какой он, к черту, секушник, он просто чайник и лох.

(Понимаете, малый добрый и безобидный, конечно. маменькин сынок, но не свинья, не подонок какой-нибудь и, to clear the point, всегда при деньгах, с которыми расстается без жлобских прихватов, старые долги то ли прощая, то ли в самом деле не помня, в общем, от беседы с ним уклонятся нет никакого резона, а гнать и обижать просто не по-хозяйски.)

В вагоне Эбби Роуд и объяснять ничего не стал, рта не раскрыл, и не оскомина тому виной, не притупление, при повторах нередкое, чувства справедливости, нет, - кайф, чудное сияние, прекрасное видение, колокольчиков небесных перекличка. Нет, определенно, колеса не его дурь, чья-то чужая галлюция этот лживый грызун, бестия, не приведи еще раз Боже, травка, травка, колокольчики, динь, зай, динь, ка, зай-зай, динь-дон, вижу тебя, вижу...

Короче, не стал стыдить, мораль читать, а жаль, жаль, ибо только он, Коля, один мог (обязан был) напомнить Димону (именно в тот момент) о превратностях судьбы, о капризах фортуны и о том, чье бескорыстие (ну, глупость, наивность - решайте сами) поддерживало в юных жилах живительный, согревающий плодово-ягодный ток "чернил" в ту скорбную, но не слишком уж отдаленную пору, когда его, Смура, позорно исключенного из десятого класса, собственная маманя, Лидия Леонидовна, считая долгом уравновесить педагогические качели "семья и школа", выгнала из дома.