– Грачик, Михаил,- с некоторой даже суетливостью поспешил ответить приезжий и для вящей убедительности (отлично сознавая безобразие своей внешности и манер) протянул ловко из сумки извлеченный паспорт.- Вот сохранился, бросили в тамбуре.

Зеленая паутина разводов поверх водяных знаков, кажется, произвела благоприятное (такое желательное) впечатление.

– Минуту,- сказала дама, сыграв уголками губ нечто неуловимое, должное, по всей видимости, быть ободряющей улыбкой, впрочем, сесть не предложила, сняла трубку с аппарата, лишенного диска, печального красного недоноска, и, услышав ответное "да", сказала: - Вера, зайдите ко мне с карточкой Грачика. Гэ, гэ, Георгий, Рита, Алексей, Чита, да. Ми-ха-ил. Южносибирск. Сейчас.

Вера оказалась ровесницей Мишкиного брата, кобылкой с густой копной на хне настоянных волос и с девичьей талией, круто и даже несколько неприлично переходившей в принадлежность к мучному питающей слабость домашней хозяйки.

Обдав Лысого походя жаром карих очей, пронесла она мимо него солнечное излучение рассеяннных по ее телу частиц благородного металла заводской штамповки.

– Угу, угу,- кивая головой, ознакомилась исполняющая обязанности с Мишкиным формуляром.- Вы очень хорошо учились,- заключила наконец, вскидывая глаза, выражавшие впервые если не саму прязнь, то скрытый оттенок ее,- и приглашение вам было выслано по праву, десятого мая. Так что, постигшие вас неприятности принимая во внимание. Вера Васильевна вас оформит без приглашения и выдаст направление.

– Спасибо, большое спасибо, я...- пятился Грачик, ловя отблеск теплоты в таких голубых и бесстрастных зрачках,- спасибо.

– Опять аид?
– с холодной злобой ткнула девице под нос завитая и костлявая Мишкину карточку, едва лишь за бедолагой затворилась дверь.

– Дак фамилия же русская,- с сердечной прямотой покаялась крутобедрая.

– Анкету надо смотреть,- гневались бескровные губы,- анкету, фотографию, данные родителей, прежде чем приглашениями разбрасываться.

Впрочем, суровый наказ "идите" прозвучать не успел.

– Ах, Елена Александровна,- нарушая субординацию, этаким дружеским, ей-Богу, приятельским даже тоном вздумала легкомысленная Вера утешить заведующую, а заодно и оправдаться.- Вы же сами знаете, на факультете все еще сто раз проверят.

– Да как у вас язык повернулся такое сказать.
– Красные пятна на лбу и щеках компенсировали неумение или высокомерное нежелание повышать голос.Вы, Вера Васильевна, будьте добры отвечать за себя и доверенную вам работу и помните, своей безалаберностью и безответственностью вы ставите многих, да, многих людей в неудобное положение. Я вас не задерживаю.

– Ах ты Господи,- посетовала Вера уже в коридоре, но, вспомнив о скором конце служебных занятий, беззаботно подмигнула на глаза попавшемуся плану эвакуации.- Грачик. Грачик. Заснул он там, что ли? Ау?

– Слушай, это, наверное, тебя,- озаренный счастливой догадкой, в бок ткнул Мишку, пребывавшего в чудесном забытьи, знакомый нам большеголовый юноша с маленькими горячими ладошками,- Скажи там, скажи, - продолжал он быстро шептать, пихая Лысого уже в спину,- скажи, что мы вдвоем, что с тобой товарищ, Эмин фамилия, запомнил?

– Грачик,- скорее утвердительно и уже без восклицательной интонации прозвучал Верин голос, когда нехотя раздвинувшаяся публика пропустила к стойке баловня судьбы.
– Это направление в общежитие,- сказала Вера, глядя ласково и приветливо (и, клянусь вам. искренне, искренне сожалея о жестоком проценте нормы),- а квиток перевода завтра сдадите на факультет, начало занятии шестого, ваша группа эф-два. Счастливо.

– Сказал?
– успел спросить его на выходе нетерпеливый.

– Да,- ответил Лысый, не оборачиваясь, и вышел, выпорхнул, вылетел на крыльцо навстречу птицам, земле и небу.

Yeah, yeah, yeah, Hally-Gally

Итак, он оыл невменяем, и потому, наверное, просто бессовестно его преследовать в эту минуту с лейкой и блокнотом, право, пусть придет в себя, проветрится, let him to cool a bit down, дождемся Мишку, освеженного вечерним зефиром, у того места, где двум великим демократам юности свойственное отсутствие рогов позволило в мрачные времена абсолютизма обняться для торжественной клятвы.

Ну, а пока Лысый в прекрасной невесомости, не изводя наблюдать за положением небесных светил, вершит свой путь от парадных флагштоков чертогов науки мимо фонтанов и елей к обзорной площадке, над городом великих возможностей господствующей с самого дня основания, то есть с двенадцатого века, мы, предоставив его самому себе, отправимся на Казанский и узнаем все же, зачем хам и фрайер в фуражке таксиста отвел Серегу Винта в дезинфекцией смердящий закуток.

– Короче, такая каша,- сказал мерзавец через губу,- я могу тебе устроить дачу по Белорусскому, но надо еще дать.

– Сколько?

– Четыре сверху.

– Да ты чё. друг, полторы сотни отсосать хочешь ни за что...

Ах, кажется, подробности этой беседы нам придется опустить, поскольку для передачи ее духа и буквы попросту нечего выбрать из пятидесяти семи тысяч нормативных единиц ожеговского однотомника.

Впрочем, автор хитрит, больше того, ленится, но не в ущерб тебе, читатель, его невинная игра, право, oписание всех тридцати минут мужских доводов и контраргументов на солнышке под карболку не стоят одного мгновения, не могут сравниться с вопросом Лапши и ответом аборигена в ободранной куртке, коими обменялись - эти двое - он. занимая место спереди, а она - сзади. Хотя нет, отметим все же благородство Винта, твердо отказавшего плюгавому московскому субчику в праве первой ночи, ну и походя уже, общий итог - десятка, все же "отсосанная сверху" за проезд "сорок минут, и там".