— Хватит хвастаться, — прервал этот словесный поток Болан. — Меня в свое время тоже по радиосигналу нашли. Опыт это, жизненный опыт, а не гениальность. А теперь все кыш! Магма устала, ей покой нужен.

— Я не устала.

— Устала. Ложись.

— Хорошо, Хоро. Я сильно изуродована?

— До конкурса красоты не допустят. К счастью, тут их нет. А мне важнее, какая ты внутри.

— Ты не ответил.

— Бинты снимем, тогда скажу. Через месяц, когда отек спадет. А первый месяц вид у тебя будет жуткий. И физиономия перекошена. Так что готовься.

— Спасибо, Хоро. За правду.

На следующий день Магма вышла на линейку. Болан с жалостью смотрел на ее перебинтованную физиономию, руку на перевязи. Дальше пошло еще хуже. Девушка замкнулась в себе. Как только зажили раны, часами тренировалась в стрельбе из пистолета с левой руки. Заряды были дефицитом, поэтому тренировалась с незаряженным оружием. Под конец попросила у Болана десять боевых, влепила все десять в мишень с двадцати метров и опять стала пропадать в лесу. Возвращалась поздно. С полным лукошком грибов или ягод. Часто — со свежим мясом. Грибы сушили на зиму, мясо крупных зверьков коптили. Птицу и мелких съедали. Заряды Магма не тратила. Беруна сказала, что все зверьки и птицы убиты ножом. Лишь один раз Магма вернулась с пустой обоймой. Принесла десяток серых шкурок. Сказала, что повстречала старых приятелей. Ирави разыскала в компе рецепты дубления шкур и все девушки до поздней ночи возились со шкурками. Потом всем коллективом кроили и шили охотничью куртку.

На деревьях пожелтели и начали опадать листья. Лес изменился до неузнаваемости. Беруна заявила, что, пока совсем не похолодало, надо ехать к океану. За солью. Простейшие консерванты — соль, сахар и холод. Сахара мало, холодильника нет, зато соли — целый океан. Болан согласился. Но не мог он оставить Магму в таком состоянии. Девушка жутко переживала из-за своего уродства. Пыталась забиться в темный угол, или выбрать место так, чтоб всем была видна лишь здоровая щека. Все попытки Болана перевести в шутку (шрамы украшают охотника, дай-ка я тебя в шрамик поцелую) не давали результата. Нужно было как-то поднять девушку в собственных глазах. Болан отложил поездку за солью и сказал, что хочет научиться у нее ремеслу охотника.

На следующий день встали рано, оделись, вооружились и пошли в лес. Магма шла первая. Гибкая, она скользила между ветвей. Ни одна веточка не хрустнула под ее ногами. Болан ступал за ней след в след, но под ним хрустело. А когда Магма выхватила из ножен нож и метнула в снявшуюся с гнезда птицу, он понял, что если и станет охотником, то очень нескоро. Бить ножом птицу влет — это нечто большее, чем тренировка. Это искусство. А для искусства нужен талант. Даже в детстве из рогатки он не мог попасть в летучую ящерку.

На привале Болан долго не мог разговорить девушку. Довел до слез, до истерики, и вот тогда услышал много интересного. В том числе и о себе. Что бездушный, что комп вместо сердца, что жизнь ее, Магмы, теперь кончена, надежды разбиты, надеяться не на что. Что если он, Болан не смотрит даже на таких красавиц, как Беруна и Лита-Хоро, то ей, уродине с перекошеной мордой и рассчитывать не на что. И все это — активно поливая его куртку слезами. Болан прижал девушку к себе, зарылся носом в серый, мягкий мех куртки, вдохнул полной грудью чужой, резкий запах…

Дальнейшее осталось в памяти как ряд стоп-кадров. Вот он тащит испуганную девушку, связывает вытянутые над головой руки за стволом дерева, вот он стаскивает с нее брюки. Дефлоратора нет, в ход идет охотничий нож.

Импринтинга нет. Глаза круглые от испуга, а так — обычные. Вместо диких воплей боли — банальное: «Ой мамочка, ой, что ты делаешь!» Потом — отброшенный в сторону нож, руки в крови, вылизанная рана, с треском отлетающие пуговицы, извивающееся девичье тело и резкий запах меховой куртки…

— Ты сделал это!.. Милый, любимый, смогу ли я чем-нибудь отблагодарить тебя? — Магма извивается, пытаясь заглянуть ему в глаза, но руки связаны с другой стороны дерева, ей очень неудобно.

Болан уставился в холодное, серое небо. Он это сделал. Его организм это сделал. И получил удовольствие. Без всяких кремов и притираний, без наркоты, без всего! Просто взял и стал двоежонцем. По своей воле. Но этого не может быть, потому что этого не может быть никогда!

Поднялся, освободил девушке руки, снова лег рядом. Изуродованная двупалая кисть тут же нырнула ему под куртку.

Но что-то должно было послужить спусковым крючком. Долгое воздержание? Нет… Что я испытывал? Грусть, жалость, нежность. Еще сырость под задницей. Все не то. Может быть, запах? Конечно, запах! Кремы ведь тоже действуют на обоняние. Запах зверьков возбудил меня, и я сам озверел! Все-таки, наркота. Илиша говорила как-то, что у зверьков все лучше. И слух, и зубы. И запах такой, что самцов с ног валит. Прямо на самок. Магме лучше не знать об этом.

Болан накрыл рукой ладонь девушки.

— У нас будут теперь огромные неприятности.