– Это тоже пустяки, - успокоил очкарик.
– Пусть для узкого круга лекция называется: "Вклад города Чаинска в победу над фашизмом".

– Даешь!
– сказала маленькая блондинка, за чей стол очкарик пересел, устраивая лектора.
– Это ведь живая история! Даешь! Пожалуйста...

– А я - живой экспонат, - усмехнулся Игнатий Данилыч. Круги у него перед глазами уже исчезли, озноб кончился.
– Только вот вымираем мы все быстрее. Особенно фронтовики.

– Мемуары вам надо оставлять, - сказал кто-то из-за кульмана.

– Мы ведь писаки неважные, - вздохнул Игнатий Данилыч.
– Я, как на пенсию проводили, уже год читаю лекции, - он опасливо потрогал красную папку, - о рабочей гордости. Там и про историю приходится говорить. Ну, слушайте, раз интересно. Морозы тогда завернули под пятьдесят. Мы и сейчас не особо их любим, а тогда были только что из Москвы, кто в чем от войны утек...

...Через час, провожаемый аплодисментами, с развязанной красной папкой в одной руке и расстегнутым портфелем в другой, он вошел в кабинет начальника бюро.

– Ну, как?
– поднялся тот из-за стола.
– Довольны аудиторией?

– Вот как довольны!
– заулыбался Игнатий Данилыч.
– Славные у вас ребятки. Приглашали еще раз прийти, дорассказать.

– Вот и приходите. Я тоже послушаю. Вас проводить?

– Сам выберусь, - махнул папкой лектор.
– Вы мне только вот что объясните: как такое могло случиться?

Он вынул из папки свой облысевший конспект и продемонстрировал осыпавшиеся буквы.

– Вот тебе раз!
– удивился начальник бюро.
– Отчего же это? Когда?

– Час назад. Здесь, у вас.

– И что вы об этом думаете?

– А что я могу думать? Я больше по слесарной части. За вами слово.

– Может быть, бумага такая?
– почесал в затылке инженер.
– Или на машинке лента некачественная?

– Вы еще скажите: от мороза, - рассердился Игнатий Данилыч.
– Даже следов не осталось.
– Он повернул бумагу ребром к свету. Оттисков литер на ней действительно не было. Начальник бюро всмотрелся в остатки текста.

– Так ведь это на ротаторе отпечатано!

– Да не важно, на чем!
– вскричал пенсионер.
– Важно, что буквы осыпались, как листья с клена. И притом не все.

– А знаете что?
– сказал начальник бюро.
– Это макулатура вам не очень нужна?

Игнатий Данилыч махнул рукой.

– Так оставьте ее мне. А к следующей нашей встрече постараемся разобраться.

– Постарайся, сынок, - сказал старый слесарь.
– Бумага там, краска, ротатор или... А я через пару недель к вам загляну.

Оставшись один, начальник бюро поглядел бумагу на просвет. Потом поставил на листе свою подпись и потряс его за угол. Буквы не осыпались. Он снял с гвоздя ножницы и отрезал от листа узкую полоску. Вынул из кармана зажигалку и поднес к бумаге огонь. Полоска легко занялась и быстро сгорела. Он разглядел пепел - не появились ли буквы на нем. И, ничего не найдя, стряхнул его в пепельницу.

Удовлетворившись своими опытами, начальник бюро вышел из кабинета, отыскал глазами шустрого очкарика и строго ему кивнул. Тот сразу подошел и вслед за шефом расположился на стуле в его фанерных аппартаментах.

– Кайся, - сказал шеф.
– Кроме тебя, некому.

С минуту длилось молчание. Начальник бюро глядел на молодого коллегу задумчиво и дружелюбно, а тот рассматривал содержимое красной папки и пепел. Делал он это без лишних эмоций, как делают простые, привычные дела. Потом спокойно сказал:

– Ген Геныч, бумага тут почти ни при чем.

– Почему почти?

– Давайте начнем не с бумаги, - предложил конструктор.

– Давай, Арсений Петрович, давай, - согласился начальник.
– Но только сначала ты скажи, зачем пытался обидеть человека? Пожилого и заслуженного, между прочим.

– А разве он ушел обиженным? У меня и в мыслях не было его обижать.

– Но текст лекции ты ему сгубил или не ты?

– Я. Но у меня на этот случай было три варианта отвлекающих вопросов. И не случайных.

– Ты что же, все бюро опрашивал?

– На то я и культмассовый сектор, чтобы знать вопросы...

– И что же, интересно, он без текста доверил?

– Вы же слышали наши аплодисменты! От всей души, ей-богу! Да мы и на пленку записали, память останется...

– М-да-с, - покачал головой Ген Геныч.
– Память народная теперь магнитофонной записью сильна?

– Не сильна, шеф, а усилена!

– Согласен. Теперь кайся.

– Только предупреждаю, - сказал Арсений Петрович, - до конца я еще сам не разобрался.