Осирис высыпал нас на свет, чтобы свет высыпал нас на помойку. А может быть и просто, на лебедке проголодались рабы.

Цех будет работать до тех пор, пока в здание не врежется птица. Технический прогресс великая штука до тех пор, пока он не отнимает мамины подарки. И понимаешь это, сидя в опутанной веревкой папирусной сосиске.

Я встаю с кресла, протискиваюсь к проходу мимо двух упитанных дежурных плакальщиц, направляясь в кабину пилотов.

Я никогда не управлял птицей, но я управлял государством.

Стюардесса не останавливает меня, она все понимает, проколотые по воздушному уставу губы шепчут: дверь в кабину открыта! Скорее, мой фараон! Прими решение!

Из кабины я вижу надвигающееся здание. Пилоты растерянно смотрят на кинжал в моей руке.

Медленно, очень медленно. Секунд семь, а больше никогда не будет.

– Вали на землю, - шепчет один из пилотов.

Я разъяренно замахиваюсь кинжалом.

Валить нас, живых, на землю, это ли лучший выход, чем стена по курсу? Меня валить, царя и наместника?

Я задумчиво смотрю на искаженное лицо пилота. Он боится кинжала, он страшится стены, и у него нет никакого выхода. У меня же есть пирамида.

Кинжал отправляется в ножны.

Слишком быстро надвигается смерть, а время самостоятельных поступков уходит в вечность. Уходит отсюда, из этой глиной мазанной клети.

Эх!

Прилечь бы, да не на песке, не в сырой глубине пирамиды, а так, как во снах... Hа косогоре, под березой.

Прилечь и умереть, смотря в небо чистым и честным взглядом. Свежий ветерок будет облегчать страдания и никогда больше не явится марево с ночными ножами и ядами.

Смотреть на приготовления к собственной смерти - всегда трудно и обидно.

Интересно, все-таки, ножами или ядами?

Мой прадед просто простудился.

Прилег у пирамиды на неосвещенной солнцем стороне и к утру был засыпан снегом. Аномальный год, что ни день, то пророчество.

Мне приснилась собачка.

Я сконструировал специальные лыжи для собачки. Животное крепится ремнями к жесткой бамбуковой раме, сверху установлены баки с топливом, по вымоченным эластичным камышинкам горючее поступает в сопло, в котором горит жертвенный огонь. В результате собачка движется по водной глади Hила, разгоняясь все сильнее и сильнее, пока не вздымается к небу.

Я проснулся с ощущением паники.

Hа меня смотрел прищуренный глаз братца, а в руке у него была чаша, покрытая сценами занесения в пирамиду усопшего фараона. Внутри плескался яд. Hо, когда я помотал головой, оказалось, что это просто золотая плевательница, установленная по моему же приказу. Одно время у меня болел зуб и я прикладывал к нему кусочки песчаника, чтобы в каменные поры втягивалась боль.

Я слез со скамьи, кивнул стражникам, и отправился на кухню.

Кухарка колотила глиняной чашкой по различным предметам, танцевала, а в окне виднелась освещенная жарким полуденным солнцем помойка, куда рабы складывали бычьи и лошадиные скелеты.

В детстве было приятно найти старый, иссушенный солнцем скелет, вытащить его наружу, устрашиться, поняв, что это скелет раба из соседней деревни, приползшего из последних сил на царскую кухню и умершего от вставшей поперек жадного горла бычьей косточки.

Hа кухне фараона существует свой локальный, бытовой, и какой-то совершенно ласковый мир. И любая кухарка, гремящая посудой на фоне освещенной солнцем помойки - строит этот мир на костях.

Я перехватил еще тепленькую лепешку, запил водой из серебряного черпака с чеканкой, изображающей приготовления погребальных блюд, и отправился к себе в комнаты, чинить церемониальное копье. Лунные лучи отражаются от наконечника и ядовитые насекомые испугавшись блеска выползают наружу.

Растрепался султанчик из конского волоса, второй от наконечника, означающий что в моем роду я буду забальзамирован первым, а править по-настоящему будет следующий за мной брат.

Я привел в порядок копье и поставил его на место. Прилег на ночную скамейку, пытаясь заснуть, ведь до обеда брата не будет, а поэтому не будет ни кинжала, ни яда.

Это копье положат рядом со мной.

Две широкие дороги, ведущие к горизонту, а по ним едут колесницы. У возниц черные щиты. Подбородки закрыты кожаными воротниками, на руках огромные краги.

Колесницы очень мощные, с жестяными раструбами, загнутыми вверх. Из раструбов вырывается густой дым.

Скорее всего, это какой-то праздник, потому что около пирамиды стоят размахивающие руками люди, а также плакальщицы с большими кувшинами. Hа кувшинах нарисованы черные траурные волнистые линии, означающие, что скоро кто-то поплывет по небесному Hилу в царство мертвых. Плакальщицы словно ждали чего-то важного и трагического в их жизни, и у меня было такое ощущение, что за это ожидание я несу определенную ответственность.