Александр Ромаданов
Плоть, прах и ветер
1. Случай в тумане
Вездеход третий час шел через тундру по компасу в полном тумане. Желтые противотуманные фары почти совсем не помогали, и картина перед глазами напоминала кипяченое молоко с размешанным в нем сливочным маслом. У вездехода были отличные амортизаторы, он лишь слегка покачивался, и движение словно поглощалось его ревущими недрами. Водитель, будто угадав мою мысль, накрыл широкой ладонью спидометр и задорно прокричал:
– Как вы думаете, с какой скоростью мы едем?
Я посмотрел в окно: глазу совсем не за что было зацепиться.
– Пятьдесят, - пришла мне на ум круглая цифра.
– Почти! Неплохо для первой попытки.
Водитель победно захохотал, убирая руку. Стрелка была за отметкой семьдесят. Я холодно кивнул. Терпеть не могу панибратства со стороны подчиненных.
– Рекомендую сбавить скорость, - строго сказал я, не меняя выражения лица.
– Туман сплошной стеной.
– А какая разница?
– нахально возразил он.
– Ориентиров и при ясной видимости тут нет. Как ни крути - все равно по компасу ехать. Препятствий нет... Тундра негороженая!
– Не забывайте, что существуют болота, - напомнил я ему.
– Особенно сейчас, после глобального потепления, когда мерзлота...
Я не договорил: вездеход сильно тряхнуло, и тут же по ушам неприятно резанул необычный громкий рев. Не машинный, а животный. Мы с водителем инстинктивно переглянулись. Он резко затормозил.
Когда мы вышли из кабины и вернулись шагов на двадцать, ориентируясь в тумане по дыре от вездехода, которая еще не успела полностью затянуться, перед нами открылось душераздирающее зрелище: на земле в неестественной перекрученной позе лежал крупный старый олень с замшелыми щербатыми рогами и плешивой клочковатой шерстью. Вместо задних ног у него было кровавое месиво, в одном месте из пробитой шкуры отвратительно торчала острая кость. При нашем появлении он попытался оторвать от мерзлой земли скорбную бородатую морду, но ему удалось лишь скосить в сторону двух некстати появившихся безрогих существ огромный черный глаз, подернутый мутной пленкой.
– Не может быть!
– изумленно воскликнул водитель.
– Я ведь вас просил не лихачить, - не без злорадства заметил я.
– Нет, этого не может быть, - настаивал он.
– Почему?
– поинтересовался я.
– По теории вероятности!
– вскричал он.
– Представьте себе квадрат голой тундры четыреста на четыреста километров и на нем два объекта шириной один в метр, второй - в пять. С какой вероятностью их пути пересекутся в одной точке?
– А мне странно другое: почему он не убежал от вездехода?
– ответил я вопросом на вопрос. Мне не нравилось, что мой подчиненный предлагает мне решать какие-то задачи.
– Да потому что он, похоже, несколько дней как отбегался. Посмотрите, какой он дряхлый. Извини, старина, не дали тебе помереть спокойно, - вздохнул водитель.
Я с новым интересом взглянул на несчастное животное. Впервые за тридцать лет своей жизни я столкнулся с существом, которое на моих глазах умирало своей смертью. Мне подумалось, что в этом процессе должно заключаться нечто существенное, предопределенное природой, и я отдернул руку от кобуры.
– Может, все-таки пристрелите?
– с надеждой спросил водитель.
– Глядите, как божья тварь мучается...
– Подождем минуту. Покури пока, - протянул я ему раскрытый портсигар.
Ждать и правда пришлось недолго: через пару минут олень резко вздрогнул и окончательно замер. Я был разочарован будничностью постигшей его смерти. Казалось, должно было произойти нечто значительное, но после кончины этого живого существа ничего в окружавшем его мире не произошло и не изменилось. Оно унесло свою смерть, это свое личное событие, с собой, оставив случайным зрителям ненужный остывающий труп. Смерть - ладно, но тайна небытия тоже ушла с концами, едва показав из норы на свет свой мокрый холодный нос. С досады я выпалил оленю в голову.
– Ты что?!
– подпрыгнул с перепугу водитель, не ожидавший от меня такой выходки.
– Контрольный выстрел, - я убрал пистолет и хлопнул парня по плечу, давая понять, что прощаю спонтанное обращение на "ты" в нарушение субординации.
– После Бога?
– недобро прищурился он на меня.
– В машину!
– приказал я, с трудом выдерживая его колючий взгляд.
Водитель завел мотор и резко рванул с места. Мы ехали молча. Я подумал, что это даже кстати, и стал предаваться воспоминаниям. Когда я впервые узнал о смерти? Пожалуй, можно сказать точно: это случилось в девять лет, когда в нашем Интернате начались занятия по Закону Божьему. Я и раньше слышал о Спасителе, но это были обрывочные, смутные знания, почерпнутые из отдельных реплик воспитателей и старшеклассников. С началом занятий передо мной стали открываться необычные, жестокие истины. Свой первый урок учитель начал с того, что в красках рассказал про Иеуду-Гитлерра, про казнь Человеко-Бога и его апостолов и про жестокие гонения, которым подверглись адепты новой веры. История о смерти Мессии сковала меня ледяным ужасом. Впервые я ощутил свою беззащитность перед перед этой страшной бледной женщиной с кривым окровавленным ножом. Если даже сам Сын Бога не смог вырваться из ее цепких объятий, что уже говорить о простом маленьком мальчике?
Конечно, я и до этого знал о смерти, в основном из древних книг про мушкетеров и пиратов. Но смерть отчаянных взрослых дядек с рапирами, мушкетами и ятаганами не воспринималась моим детским мозгом как нечто, имеющее ко мне хоть какое-то косвенное отношение. Детей по их отношению к смерти, пожалуй, можно сравнить с животными. Скажем, домашняя кошка может наблюдать смерть других животных - канарейки в клетке, задушенной ею же мыши или собственных котят, утопленных в тазу хозяевами, - но у нее нет способности к обобщению, и смерть других животных воспринимается ею как отдельная случайность, ничего не говорящая о ее собственной участи, уготованной ей природой или человеком в будущем. В этом смысле можно считать, что животные и дети по своему восприятию жизни суть бессмертные существа. Они боятся боли и инстинктивно избегают смертельных опасностей, но им неведом страх смерти, который приходит к человеку, когда он осознает неминуемость своей физической кончины.