Да, Влад был вполне счастлив, не прикладывая к этому никаких усилий. Он был счастлив только тем, что он живет, в отличие от тех, кого уже закопали в землю или замуровали в вазочке в стену, предварительно подвергнув сожжению, благозвучно прозванному "кремацией". Одного этого факта существования было бы достаточно для счастья, но жизнь оказалась к нему необычайно добра: утром она дарила ему чарующие переливы птичьих трелей за окном, ласковый луч пробивающегося сквозь тюлевые занавески солнца и освежающую прелесть холодной воды из-под крана. Днем, работая на рытье траншеи под телефонный кабель, он вкушал мышечную радость неизнурительного физического труда и наслаждался холодящим первобытным запахом сырой глины, а вечером по его жилам разливалась живительная благодать чудесного виноградного напитка с загадочными кабаллистическими знаками "777" на этикетке, когда он со своими достойными коллегами распивал в перелеске у железнодорожного полотна пряно-ароматный портвейн под вареную колбаску и философские разговоры.

Докладчиком в интеллектуальных беседах обычно выступал Леня-Лысый, потерявший шевелюру "в горниле атомного реактора", как он сам выражался. Поначалу он не рассказывал о своей прежней работе, намекая только, что она имела отношение к "мирному атому", но когда его стали в шутку называть "секретным физиком", признался, что "ходил матросом" на атомном ледоколе "О.Ю. Шмидт". Философов и всех прочих ученых он недолюбливал, считая, что они "погрязли в интегралах". Речи его были мудреные и понять из них можно было не очень много:

– Вот мы тут пьем, так, сидим на насыпи, все путем, да, а ни хрена не знаем, какие процессы в нас происходят, потому что нам неведомо, кто, в натуре, стоит за нами. Вот ты вчера "бэ-эфа" хватанул, и все пучком, а сегодня тебя со слабого портвешка воротит, а почему? Где разгадка? Кто скажет? Никто не скажет. А я скажу: потому что у каждого второе "я" есть, даже не второе, а первое, это верняк. И хер кто знает, чего это первое-второе "я" в текущий момент себе в глотку заливает. Может, оно дорогой коньяк сосет, расслабляется, а ты со своим портвейном лезешь, букет, падла, рушишь. Ясно дело, пошлет оно тебя на три печатных знака, или все пять даже. А если ты...

На самом кульминационном месте речь Лени-Лысого неминуемо прерывалась грохотом проносящейся мимо электрички, но это его не смущало, и он как ни в чем не бывало продолжал свой рассказ, а Влад, наблюдая, как он многозначительно открывает немой рот с прилипшими к иссохшим губам табачными крошками, хватался в приступе смеха за живот и, провожая взглядом безучастную электричку, орал что есть мочи: "Бля-я-я-я-а-а-а-а!!!"

– ...Или вот там, во, гляди, - Леня, успев таинственным образом переключиться на другую тему, указывал на темнеющее небо кривым перстом с загнутым внутрь ногтем, - во - Дева, та еще проблядушка, а задарма себя показывает...

– Да где?
– щурились мужики, рассматривая вечереющее небо, подкрашенное с западной стороны горячечным румянцем. Нет там ни хуя!

– А вон, в семидесяти градусах по азимуту от полярной звезды, - Леня нежно брал товарища за загривок и поворачивал его голову в нужную сторону.

– Чо ты гонишь?! Какая звезда? Это самолет летит, беззлобно возражал товарищ.

– Не летит, а на месте стоит, значит, звезда или спутник на геостационарной орбите, - терпеливо разъяснял Леня-Лысый.

– В штанах у тебя спутник, - подзадоривали его мужики.

– Замажем на червонец?
– не выдерживал Леня.
– Студент, разбей!

Студентом называли Влада - наверное, за его тщедушное телосложение. Роста он был под метр восемьдесят, но худой, как Останкинская телебашня (по выражению его матери).

– Сначала "бабки" покажи, а потом замажем, - отвечали Лене.

– Не доверяешь, гнида?
– удивлялся он, словно ему в первый раз выказывали недоверие.

– Сам ты гнида!

Далее следовал ленивый обмен пинками и ударами в глаз или в челюсть. Дерущихся быстро разнимали и заставляли пить "мировую", и около девяти часов вечера, как по расписанию, все расходились, чтобы успеть домой к 9:35, когда по телевизору после информационной программы "Время" начинался художественный фильм.

Влад "на автопилоте" перебирал слегка заплетающимися ногами, и сердце его радовалось за подарившую теплый вечер природу и за мудрых добродушных людей, знающих ответ на все ее загадки. На середине пути его начинало мутить - тогда он, не меняя выражения лица, хватался за тонкие ветви сирени, или еще какого-нибудь придорожного куста, наскоро проблевывался, вытирал об траву ботинки и продолжал свой путь. Главное при этом было именно не менять выражения лица, иначе, если хоть на мгновение ото лба к подбородку пробегала стягивающая кожу брезгливая гримаса, настроение могло запросто испортиться, и когда после по "телеку" не было подходящей веселой киношки, типа "Соломенной шляпки" или "Льва Гурыча Синичкина", на душе становилось слегка муторно.

* * *

Счастье Влада закончилось именно в тот день, когда он, лежа на свежеразрытой куче с сигаретой "Пегас" в зубах, рассматривал через осколок зеленого бутылочного стекла солнечные острова в разрывах листьев вековой липы и предавался мечтам о том, что такая его приятная жизнь будет продолжаться если и не вечно, то до старости. Неподалеку послышались крики, и он увидел, что трое из их бригады-"пятерки" странно жмутся друг к другу на краю траншеи, заглядывая вниз. Среди них не хватало Лени-Лысого: они как раз в недоумении разглядывали его лежащим на сыром глинистом ложе с выпукло-стеклянными глазами и вставшими проволочными пучками редкими белыми волосинами. Со дна траншеи поднимался сладковатый сизый дымок...