— Да что вы тут несете?! Кому я продался?

— Видимо, Новоселову. Как ни крути, а так получается.

Я продолжал топтать болевые точки Ионина, надеясь, что он взвоет от боли. Так и произошло.

— Много вы понимаете! Расселись тут по своим кабинетам, от кресла не оторвешь, а вокруг такая чертовщина творится! Волки кругом, и вы нас с ними один на один оставили. Прокуратура, милиция, одни слова, — он горько вздохнул.

— Поэтому лучше взять энную сумму, уволиться и обо всем забыть. Ничего особенного. Криминала нет. Это не взятка — вы не должностное лицо. Не вымогательство — сами дали, вы ничего не просили. Вот только как с совестью, а, Станислав Валентинович? Или это забытое понятие!

— Эх вы…

— Ну, продолжайте.

— Продался… Надо же придумать…

После этого Ионин пыхтел, бледнел, ошпаривал нас негодующими взглядами, хмурился, огрызался. Но так ничего и не сказал. Я отметил ему пропуск и сказал:

— А мы ведь действительно считали вас одним из немногих честных людей.

— Ошибочка вышла, — развел руками Пашка. Ионин ушел, не попрощавшись.

— Ну вот, — произнес Пашка. — Только зря самогон Кузьме скормили.

— Ионин что-то знает. Притом немаловажное…

— Знать-то он знает, но что толку. Ишак азиатский, уперся — тягачом с места не столкнуть. Ничего он нам не скажет, если не захочет.

— Тогда будем действовать по-другому. Я его натуру хорошо изучил. У него все было разложено по полочкам. Первая жалоба — в обком. Вторая — в прокуратуру. Третья — в ОБХСС. Надо в этих организациях поднять все его последние телеги.

— Попытаемся. Может, найдем что-нибудь любопытное. В той жалобе, которая пришла в прокуратуру, обычная банальщина — мелкие нарушения трудового законодательства и незначительные злоупотребления…

— Завтра с утра пойдем к Евдокимову, мы же сами не можем вломиться в секретариат обкома и изъять там документы. Будет лететь так, что все кости переломаем…

Евдокимов выглядел неважно. В последнее время у него пошаливало сердце, цвет лица стал нездоровым.

— Слушаю вас, хлопцы. Что нового раскопали?

— Пока никакой конкретики, — пожал я плечами.

— Да, рано радовались. Поспешишь — людей насмешишь. Золотые слова.

— Народная мудрость, — невесело улыбнулся я.

— Бородуля точно не причастен к убийству?

— На девяносто восемь процентов.

— А остальные два?

— Два процента — за то, что он оказался умнее, чем предполагалось, и смог натянуть нам нос.

Я коротко рассказал о наших последних достижениях в сфере поиска истины.

— Вы наступили на чью-то любимую мозоль. Любопытная получается картина. Мне уже несколько раз звонили из обкома. Намыливали холку. Почему, дескать, тянем с делом Новоселова? Есть убийца и его признание. Чего еще надо? К стенке — и все дела.

— Григоряна цитируют, — усмехнулся я.

— Раскопыт прямо заявил: «Вместо того чтобы с убийцей разбираться, твои работнички скоро в обком с обыском полезут».

— Приятно иметь дело с дураками, — кивнул я. — Он проговорился.

Завотдела административных органов, курирующий всю правоохранительную структуру, был действительно круглым дураком. Сидит этакий гриб-поганка с персональной машиной, госдачей и огромной властью и по дурости ставит нам палки в колеса. Обычно у партийных функционеров присутствовал некоторый интеллект. А также административное чутье и чиновничья хитрость. Раскопыт же не обладал ни одним из этих качеств, его максимальный уровень — бригадир колхозе. Единственное, что он умел, это самозабвенно лизать определенные места у начальства. Раскопыт заваливал все дела. Завалил и это поручение — надавить чуток на прокуратуру.

— Откуда они узнали, что вы начинаете искать какую-то шишку из обкома? — нахмурился прокурор.

— А черт его знает, — пожал я плечами.

— Чего тут гадать? От Григоряна, — сказал Пашка.

— А Григорян?

— О? Смородинцева, от кого же еще.

— Чувствую, скоро завертится карусель, — вздохнул Евдокимов. У него после долгих лет общения с партчиновниками выработался нюх на возникающие течения и вихри. — Вы разворошили какой-то муравейник. И дела обстоят даже хуже, чем кажется на первый взгляд.

— Почему?

— Потому что в меня вцепились врачи, и завтра я уезжаю в сердечный санаторий. Иначе, сказали, еще неделя, и по вашему прокурору можно будет организовывать поминки. Уеду. И кто вас тогда будет прикрывать?

— Да, и Панкратов, и Олешин привыкли плясать под чужую дудочку, — вздохнул я.

Действительно, если припечет, ни от заместителя городского прокурора Панкратова, ни от начальника следственного отдела, моего непосредственного шефа, толку не будет никакого. Сдадут с потрохами, да еще в подарочной упаковке. Плохо. Очень плохо.