— Обижаете, — заворковал Григорян. — Чтобы люди ко мне пришли, и я их голодными отпустил… На Кавказе за это руки не подадут.

— Мы не на Кавказе, — хмыкнул Пашка.

— Неплохо устроились, — оценил я обстановку.

— Человек богат друзьями, — сказал Григорян. — Директор мой хороший знакомый. А что стоит хорошему знакомому отвести мне кабинет и не заставлять томиться в общем зале, И, конечно, никаких нарушений. Поверьте — за все уплачено по расценкам.

— Мы верим. Все схвачено и за все заплачено — как в песне поется, — кивнул Пашка.

— Есть другая песня. Мои друзья — мое богатство. Я бы выпил за то, чтобы наша лебединая песня никогда не была спета, — произнес торжественно Григорян. — Но, к сожалению, ваши бокалы не наполнены.

— Что поделаешь — работа, — вздохнул я, стараясь не смотреть на аппетитный шашлык. Бокал вина и мягкое нежное мясо — это тебе не подгоревшая яичница с утра. Хорошо принадлежать к избранным и плохо быть следователем, рыскающим по городу… От Григоряна не укрылось мое минорное настроение, и он едва заметно усмехнулся, глядя на меня.

— А где ваш роскошный вельветовый пиджак? — спросил я, вспоминая, в каких лохмотьях заявился он ко мне в кабинет.

— Совсем поизносился. Пришлось покупать новый. — Григорян покраснел.

— Жалко, — сказал Пашка. — Добротная была вещь. Наверное, еще деду вашему служила.

Григорян исподлобья посмотрел на него и с трудом изобразил дежурную улыбку.

— И мокасины ничего были. Добротные. «Прощай, молодость».

— Мало ли… — Григорян поскучнел. — А вы по делу?

— А как же! Хотя какие это дела! Так, делишки. Несчастное убийство, а сколько возни, — вздохнул я.

— Так нельзя. Убийца должен понести заслуженное наказание, — с неожиданным пафосом произнес Григорян.

— И понесет… Ричард Ашотович, всего несколько вопросов. Вы член охотничьего союза? — осведомился я.

— Нет.

— А ружьишко откуда?

— У меня?

— У вас.

— Ружьишко? А, есть ружьишко. Мое…

— Разрешение тоже есть?

— Вспомнил. Я член охотничьего общества «Спартак», разрешение в порядке. А зачем? Ружье уже проржавело. Давно не охотился.

— Так уж и давно?

— Года два.

— Еще одна песня есть. «Что-то с памятью моей стало».

— Э, я что, вру, да? — Акцент Григоряна неожиданно резко усилился, перед нами сидел возмущенный, оскорбленный в лучших чувствах кавказец из горного аула. Во всяком случае, Григоряну хотелось выглядеть именно таковым. И это у него получалось.

— Не хотелось бы, чтобы вы врали. Такой приятный собеседник, жалко судить вас за дачу ложных показаний. Год в тюрьме… Вам там будет скучно.

— Зачем угрожать, да?

— Кто угрожает? Мы информируем, — вмешался в разговор Пашка.

— Следователю положено говорить правду и только правду, — нравоучительно произнес я. — Думаете, так уж трудно установить, что вы за последний год раза четыре охотились вместе с Новоселовым?

— Охотился, да. Все упомнишь, что ли?

— Где охотились?

— Где-то за городом. По-моему, на севере от города. Все упомнишь, да?

— Кто с вами ездил?

— Не помню, да.

— Склероз — проблема века, — с сочувствием произнес Пашка.

— Не помню!

— Никого не помните?

— Да был там какой-то Сашин знакомый. То ли Валентин, то ли Виктор.

Я описал тех типов, о которых недавно вспомнил Бородуля.

— Вот, в светлой куртке это он был, — кивнул Григорян.

— А второй вам никого не напоминает?

— Никого.

— Как лесника звали?

— Не помню.

— А охотились на кого, на кабанчиков?

— Да. И на волка.

— Много настреляли?

— Почти ничего.

— А лицензия была?

— У Новоселова, кажется, была.

— А кто еще с вами ездил? Ну, вспомните…

— Я же говорю — этот Виктор и еще какой-то пьяница. Больше никого.

— Кроме того мужика в «волге» с тремя нулями. Обкомовская штучка, да?

Лицо у Григоряна окаменело.

— Вы что, гражданин следователь? Обком — это власть, там люди высоко парят, как орлы. А мы на их полет только издалека смотреть можем. Я в жизни никого из обкомов и горкомов не знал.

— Так ли?

— Да.

— Все-таки что это за шишка была? — не отставал я, видя, что Григорян врет. И что в разговоре этот момент самый напряженный. С этим типом на черной «волге» что-то неладно.