"Ты, говорю, лучше так на своего мужика подействуй, чтоб жил, а не пил".

"Да нет уж, пусть лучше пьет, чем после такой обработки жить ему на моем иждивении".

Вот тут я и припустил от ее палки. С разгону круга три вокруг своей избы дал, пока остановился...

Насмеявшись, вытирая мокрые от слез глаза, Кирьян сказал охрипшим от смеха голосом:

– Уморил ты, дядя Никита. Это же надо так выдумать.

– Дальше слушай... Постриг волка - это ладно, Я ему еще пасть сыромятным ремнем связал, как намордником. Ни жрать, ни пить. Возле дворов ползал: пощады с голода и с жажды искал. Дикий зверь покорился, не вынес. А что человек? Секретно говоря, тоже, поди, поползет - только жить дай.

– Ползают гады с гадюками. Для них и правда твоя,- сказал Кирьян.

Никита повернулся к нему. Тень его застыла на лице Кирьяна. Он лежал на спине, раскинув широко ноги в наблещенных сапогах. На пряжке ремня синеет звезда.

Тень отпрянула.

– Не торопись,- сказал Никита.

– Нет уж, под гадючью колоду не поползу. За один денек среди этой красоты сто подколодных лет отдам.

Как шапкой, вот так и шлепну все эти сто лет за один денек где-нибудь возле Угры. Какую хочешь радость еще придумай, а нет и не будет ничего дороже денька родной сторонки.

Никита с любопытством слушал Кирьяна: речист малый.

– Какая ж она, радость, на своей сторонке без бабенки?
– заметил с шуткой Никита.

– Без родной сторонки затужишь и с бабенкой.

– Тоже верно,- согласился Никита.- А не торопись.

Слова - серебряны, посулы - золотые, а на все божья воля,секретно говоря.

– Хоть чья воля, а свою и богу не отдам!

– А ежели намордник, как тому волку?

~ Ты, дядя Никита, от собственного страха, случаем, зайца не обгони, а меня испытывать нечего.

А на другой телеге свой разговор, свои откровения, которые так задушевны ночью.

Сидят рядом Катюша и Феня.

Тянет с лугов прохладой, сливается с притаенным, как в мякине, теплом дороги.

В высоте светлелись какие-то далекие, неподвижные среди звезд облака, и прямо под ними фосфорически мерцал луг, и эти облака и мерцающий луг размывали мглу мутно-холодным светом, серебрились березы.

– Кто ж провожает тебя?
– спросила Феня.

– А меня бесполезно провожать.

– Почему?

– Проводил - и прощай от плетня.

– Так никто и не нравится? Не поверю.

– Нравится. Только не знает он.

Феня засмеялась.

– Чудная ты, Катюшка. Разве это скроешь?

– Догадается, думаешь?

– Безусловно.

– А вот молчит. Значит, не пара ему.

– Кто же?

– Его тут нет. Далеко он. В Москве.

– Интересно,- сказала с лукавинкой Феня.- Артист, что ли, какой-нибудь? Лемешев, может?

– Нет, что ты,- с серьезностью отвела эту шутку Катя.- А тебе нравится Лемешев?

– Очень.

– И мне. Голос у него такой радостный.

Феня стряхнула с коленей лузгу от семечек и так, вроде бы между прочим, спросила:

– А Федя Невидов что, или разонравился?

Глаза Кати заблестели. Жарко стало щекам.

– Не разонравился, но и не набиваюсь,- сказала Катя про давнего дружка своего.- На военных курсах он в Москве. Будет политруком. Скоро в отпуск приедет.

– Пишет?
– спросила Феня.

– Кире письмо прислал. А мне в последней строчке привет с Угрою.

– Вот намека-то и не понимаешь.

– А что?

– Как Угра, родная ты для него.

– Правда?
– и радостно глянула в глаза Фени.- Какая ты... красивая... И до чего ж ты красивая!

– Спасибо за ласку. Бабам слаще меда такие слова.

– Слаще, когда милый говорит,- быстро уточнила Катя.

– Говорят, а потом забывают.

– Нет, Митя тебя всегда любил.

– От любви не загуливают, как он загуливал.

– Прости его. Мучается он теперь.

– - А тебе вроде бы жалко его?

– Жалко!

– Добрая, что ль?

– Как отвязанная ты от него.

Феня усмехнулась.

– Отвязанная или привязанная, а муж он мне - вот и все.

– Не серчай,- с примиряющей лаской сказала Катя.

– В чужой жизни все разбираемся.

– Зачем я сказала?

– Не переживай.

– Ведь сказала я так, чтоб особенно ты не винила его.

– А себя винила бы?

– Не так, не так мы с тобой говорим. Феня, милая,- и Катя обняла ее, прижалась к ней, чтоб успокоить.- Не со зла сказала, а для улыбки твоей перед Митей. Как же это одного винить, раз жили вместе.