Феня выпрыгнула.

– Спасибо, Киря.

Кирьян бросил ей грабли.

– Так как же насчет вечерка?

Камыши, распрямляясь, всей гущей напористо очворачивали от берега лодку.

– Приходи. А если не терпится, могу и сейчас твою дурную голову граблями приласкать.

– Красивая, умная, а сохнешь, как чурка под печью,- с сочувствием и обидой сказал Кирьяи.

Фепя скрылась на мглистой среди олешников тропке.

Густо залощенная подорожником по суглинку, взвивалась тропка на высокое угорье, распадалась в желтых роях цветущего донника песчаными россыпями. Лодку все дальше и дальше отгоняло течением. Феня показалась на бугре, оглянулась вдруг и увидела с высоты, как лодку понесло над ямой, а из ямы будто бы мраком клубило.

Долго разбирал Кирьян спутавшиеся с кувшинками

лески. Так и не расплел их. Кое-как намотал на удилища и погнал лодку вниз. Привязал ее гремучей цепью к мосткам напротив своего двора.

От реки теплило паром. По лугам на топ стороне разливался туман, затопляя копны.

Стремновы все дома. Вечерять пора, а Кирьяпа все нет.

Семья небольшая - сам Никанор, здешний лесник, жена его Гордеевна да зеленый побег- Катенька.

Двор на краю хутора, у самого леса, горбится замшелыми крышами. Проторена в конопляниках тропка к Угре.

Тут, под уклоном, родник скован ольховым срубом, тихо звенит в смородиновом полумраке.

Двор огорожен плетнем с калиткой и воротцами на дорогу среди гари-старого лесного пожарища, уже закушенного вереском да иван-чаем со струисто-красными летом и седеющими под осень цветами.

На задворье, где конопляники, летняя кухня под навесом. Варится грибная уха на таганке-железной треноге с ободом, которым схвачен под бока прокопченный чугун. Никанор только что пришел из леса. Поверх выгоревшей сатиновой рубахи - патронташ. Расцепил его, бросил на лавку. Подкрутил сивучие усы. Гордеевна расставляла чашки на столе. Она в черном платочке, разрумянилось от огня полнеющее, в нестареющей ласковости лицо. Никанор прижал к груди зачерствевший каравай, отполосовал горбушку. Нож острый, косой.

– Грудь-то не распори,-заметила Гордеевна.

– Ничего, не сорвется,- н, будто озлясь, еще резче и глубже полоснул ножом. Отвалил ломоть. Положил к чашке сына.- Малого чего-то нет? Видать, рыбу никак не дотащит. Идет, и ноги гнутся. Целый день на речке, а толку чуть. Рыба сейчас вся в траве пасется. И нечего ее попусту с удочками караулить.

– Такой уж любитель он.

– Косить надо,- строго отсек Никанор.- Пусто в сарае, хоть вой.

– Да уж будет тебе слезьми заливаться. Два мужика в доме. Накосим.

– Слезьми мне заливаться нечего. Дело говорю.

Подошел Кирьян, поставил за плетень удочки.

– Леща упустил. Едва со дна стронул, как колода.

Устало присел к столу. Корку от ломтя оторвал.

Солью посыпал.

– А я уж тут хотел было на подмогу бежать: рыбу твою тащить. Да мать отговорила: "Сиди. За трактором побегу, а то надорветесь еще, н косить некому будет".

Слезьми заливается, что сена у нас нет. "Люди, говорит, косят, а мы на гулянках ногами кадрили косим до петухов".

Гордеевна пробует уху. Горяча! Кажется, и сольцы маловато.

– Наш отец врет, как по воде бредет,- сказала Гордеевна, довольная, что мир да лад в доме. Дай-то бог, чтоб всегда так было!

Катя принесла воды с колодца. Глаза зеленые, быстрые. Волосы цвета выспевшей ржи свиты в косу до пояса, тело упружисто стянуто кофтой с поднятыми плечиками.

– Ой, какую сейчас сосед щуку понес! Через плечо перекинута, а хвост по земле волочится,- сказала Катя.

– Сосед, он места знает,- по-своему разъяснила такую удачу Гордеевна.

– В сети дура ввалилась. Сеть его у забоя, как на постоянной прописке с весны,- сказал Никанор.

Гордеевна поставила на стол чугунок. Из нутра его пахуче валил грибной пар. Разлила уху по чашкам.

Кирьян глотнул навара - обжегся.

Катя, посмеиваясь, поглядела на брата.

– Гулять сегодня пойдешь?

– Что-то не тянет,- с неохотой ответил Кирьян.

Никанор поужинал. Облизал ложку. Теперь и закурить можно, да и на покой: устал за день. Поднялся из-за

стола.

– Спасибо за хлеб-соль. Царская была уха, мать.

Присел на чурбак к таганку.

"Кому что, мать честная! Наполеону для настроения Россия нужна была, весь свет, а кому и так вот: покурить, посидеть - красота, милое дело",подумал Никанор и не спеша развернул поистершийся кисет с самосадом.

Сучком поворошил угли. Жар обнажился из-под пепла, скользнул легкий голубой пламень. А вокруг мгла парным молоком и сеном пахнет. Радужились огни изб, да кое-где зарнели костры, на которых варили грибы.