Шрифт:
И душа заныла, застонала от нежданного. Вырвалась внезапная боль наружу волчьим воем…
– Как же так? – прошептал я растерянно.
Повод натянул. Спешился. Проваливаясь по колено в снег, к подворью кинулся. А подворья и нет.
Нет его!
Только колья разрушенного частокола, только черные головешки из белых сугробов, только засыпанные снегом следы давнего пожарища. Вот и все, что от подворья осталось.
– Как же так?! – закричал я, а притихший лес мне эхом ответил:
– …так… так… – и только птица испуганно с ветки порхнула, да с еловой лапы упал снежный ком.
И пусто стало. На душе пусто.
Бродил я по горелому месту, по головням, что из снега торчали, подворье угадывал. Здесь вот баня стояла, в которой меня Берисава с Любавой из Нави вытаскивали. Здесь сенцы были, в которых я варяга угрюмого лопатой добивал. Здесь конура собачья… и ее злой огонь не пожалел…
Стрянут ноги в снегу, там, где раньше дом Микулин стоял. Странно от этого. Страшно. И только мысли в голове: «Что же с любимой моей? Что с Микулой и Берисавой сталось? Живы ли они? Где искать их теперь?»
А Буланый мой вслед за мною ходит. Видно, тоже ему не по себе на этом горелье, потому жмется ко мне. В плечо мордой своей тыкает и губами мягкими перебирает, словно сказать что-то хочет.
– Ну, чего ты, коник? – Як его морде щекой прижался, по храпу ладонью погладил.
А он вздохнул тяжело, с ноги на ногу переступил, словно понял, что у меня сейчас на душе творится.
И полыхнуло вдруг в памяти: варяжский конь в судорогах смертных бьется, медведица его на куски рвет, а я спиной к дереву жмусь и все жду, когда она за меня примется? Жуть меня тогда обуяла. Вот и теперь жутко.
Только воспоминание это меня в чувство привело. Надежда в сердце теплым огоньком зарделась. И захотелось поверить в то, что еще не все потеряно.
– Схорон, – сказал я твердо и в седло вскочил.
Хорошо с коня была видна высокая сосна на далеком холме. Там землянка вырыта. Туда я за Берисавой спешил, когда Любава в беспамятство впала. По дороге на медведицу наткнулся. Едва живым от нее ушел.
Значит, и теперь мне туда надо. Там они могут быть. В схороне. Так чего же я мешкаю?
– Давай, Буланый, потихонечку, – тронул я поводья и понял, что рад с пепелища уйти.
Вечерело, когда я до землянки добрался. Чую – дымком из вытяжки несет. Снег вокруг схорона притоптан, к поленнице топор приставлен, видно, недавно дрова кололи. Порты Микулины на загороде висят, ледком схватились. Значит, есть тут живые люди.
Отлегло от сердца, радостно стало. Я спешился, коня к загородке привязал. Дух перевел и к двери подошел.
– Эй, хозяева! – позвал, а у самого дыхание сперло. Сейчас вот…
Сейчас…
Тишина в ответ. Словно нет внутри никого. Может, отлучились куда? Я дверцу толкнул, теплом меня из землянки обдало. Голову в низкий дверной проем сунул. Заглянул внутрь – темно, только в очаге огонь неярко горит.
Я уж представлять начал, как хозяев в землянке дожидаться стану. Как они мне обрадуются… как Берисава вкусным накормит, а Микула бражки с морозцу предложит… как с Любавой…
Не успел домечтать. Заметил только, как мелькнуло что-то да мне прямо в лоб ка-а-ак даст! Назад, в снег, меня отбросило. На спину опрокинуло. Показалось, что искры из глаз посыпались. Поплыло все вокруг, а небо с землей местами поменялись. А тут еще сверху на меня навалилась тяжесть непомерная. Придавила, воздух из меня выбила. Я вздохнуть силюсь, а понимаю, что не могу – на грудь мне будто гору обрушили.
Не ожидал я такого приема.
– Отпусти… отпусти… – хриплю. – Свой я…
– Молчи, упырь, – слышу голос знакомый. – Удавлю…
– Микула… Микула… отпусти, Микула… – повторяю я, а сам чую, что задыхаться начал.
Только ослабла хватка. Знать, огнищанин имя свое расслышал. Отпустил он, слез с груди моей, рядом на снег сел и уставился удивленно.
Я на спине лежу, сказать ему что-нибудь хочу, а не получается – воздуха не хватает. А он вылупился на меня и говорит:
– Ты откуда имя мое знаешь? – а у самого в глазах недоверие с изумлением вперемежку.
Вижу, что сомнения в нем буянят. И знаком я ему вроде, а в то же время вспомнить никак не может, где меня видел.
– Добрыня, – наконец-то голос ко мне вернулся. – Добрый.
– Что, правда, что ли? – Вижу, что хочет он поверить мне, а не может никак.
– Что ж ты зятя своего не признал? – послышался от землянки голос Берисавы. – Чуть до смерти в землю не закатал, медведь необъезженный!
– Ты чего здесь делаешь? – растерянно спросил меня Микула.
Глупее вопроса я и представить не мог, потому в тон ему ответил: