______________ * Пасхалии - книги, где было вычислено время различных религиозных празднеств В те времена оканчивались 1492 годом (по принятому тогда летосчислению со дня сотворения мира - 7000 годом).

Повеление великого князя исполнили, но многие священники в глубине души томились и питали сомнения.

В Новгороде же о конце мира толковали открыто. Даже прошлогодняя победа Ивана над казанскими татарами, одержанная им, несмотря на худые знамения, никого здесь не утешала. Наоборот, видели в этом, боясь Москвы, начало всяческих бед. Но слухи, толки, пересуды - толками и пересудами, а жизнь жизнью.

Из Казани доходили вести о неблагополучии в Орде. Там все грызлись и ссорились. Отложился в Астрахани внук грозного Кучук-Мухаммеда султан Касим, не было порядка и единодушия в Сарае. Литва сидела тихо. Можно было устраивать дела спокойно.

И по всей Волге - от Нижнего до Твери - стучали топоры, летела на прибрежные пески и гальку пахучая стружка, капала янтарная смола, вытопленная из бревен палящим солнцем. На Волге строили струги, лодки, ладьи, готовили хлебные караваны для севера. Ожидали большого торга и хороших прибылей, заранее считали барыши...

Раннее утро под спожинки-богородицино* успенье занялось в Твери теплое, погожее. В яркосинем небе медленно плыли редкие облака. Ветер нес с левобережья запахи перестоявших трав, покрывал речную ширь рыбьей чешуей зыби. Несмотря на раннюю пору, берег перед вымолами** уже кишел народом. Со стругов, подбежавших от Новгорода, сносили тюки, скатывали бочонки, тащили рогожные кули и лубяные коробы. На стропилах новых барыковских, кашинских и васильевских амбаров тюкали топорами и перекликались плотники. Вдоль берега дымили костры. Возле них суетились смолокуры. Паром медленно перетаскивал крестьянский воз. Над устьем Тверцы, где высился детинец***, внезапно заклубился белый дымок, раздался гулкий удар, - мастера-пушкари пробовали новую пушку. Справа от пристаней на добрый гон**** растянулись строящиеся корабли. Один из этих кораблей - острогрудую ладью - готовили к спуску. Опутав корабль веревками, подложив под плоское днище толстые жерди, люди разом налегли на тяжи. Ладья вздрогнула и покачнулась. Это было большое судно новгородского лада, вместительное, с мачтой, годное для далекого хождения.

______________ * Спожинки-богородицино успенье - народный праздник начала жатвы; спожинки по времени (август) совпадали с церковным праздником успенья божьей матери. ** Вымол - причал. *** Детинец - деревянная крепость **** Гон - верста.

– Берись!.. Взяли!.. Еще разик!..
– натужно покрикивали мастеровые, облепившие ладью. Днище судна скрежетало, задевая за щелье* полотняные рубахи мастеровых темнели от пота. Высоко задрав нос - резную голову жар-птицы, - ладья медленно сползала к воде. Казалось, она упрямится, недоверчиво оглядывая заволжские дали.

______________ * Щелье - каменистый, гладкий берег.

На холмике, на припеке, сидели и лениво смотрели, как спускают ладью, двое тверских жителей: один постарше, в синем кафтане, другой помоложе, в желтой широкой рубахе без опояски. Видимо, были они огородники, потому что от нечего делать вели разговор о поздних огурцах, о порче капусты, о славной репе у какого-то Фрола да о горохе... На берег привела огородников спозаранок рыбалка, но сейчас клев уже кончался, и они отдыхали, грели кости на солнышке. Разговор иссяк. Огородники помолчали.

– Ишь, Никитин старается! Ровно за свое!
– едко произнес, мигая толстыми веками, старший.

– Он который?
– вытянул шею огородник помоложе.

– Эвон, слева тянет. Видал, покрикивает, ровно хозяин. Хе-хе! Ладья кашинская, а он, дурак, из кожи вон лезет.

– Стало быть, выгода ему есть.

– Какая выгода! Кашинские товары, слышь, везет.

– Поди, хлеб наверх?

– Наверно. Сам-то прогорел, теперь за чужое взялся, хе-хе!

За спиной огородников зазвонили. Потекли густые, как мед, звуки колоколов Спасского храма, лесными ручьями хлынул перезвон Микулинского собора, залились, вторя им, все десять дюжин церквей - гордость тверичей.

Ладья, клюнув носом, шумно вошла в воду, покачнулась, выпрямилась и, удерживаемая на тяжах, плавно повернулась грудью против течения. Только теперь принялись осенять себя крестом и мастеровые. И непонятно было, звон ли колоколов, рождение ли нового корабля заставляет их касаться твердыми, черными от смолы пальцами загорелых лбов.

– С богом! Айда пробовать!
– позвал товарищей Никитин.

Мастеровые полезли в ладью. Застучали разбираемые весла, заплескался парус. Набирая ход, ладья легко пошла на стрежень.

– Ладное суденышко!
– сказал огородник в желтой рубахе.
– Слышь, Козьма, а ведь Никитин и прибыток получить сможет.

Козьма разочарованно посмотрел вслед ладье. Спуск прошел скучно: никого не сшибло, не придавило, никто не хлебнул воды.

– А наплевать мне на твоего Никитина, - равнодушно ответил он.
– Хоть бы утоп. Какое наше дело? Рыба вот засыпает. Поднимайся-ка, сват, пора.
– И, тяжело кряхтя, он встал на ноги.

...Ладья, кренясь, шла под парусом вверх. Набегавшая волна, разбиваясь о нос, кидала в лицо холодные брызги. Ветер путал волосы, обдувал потное тело.