— Говори, женщина! — позволил князь говорить своей первой, старшей, жене с той насмешливой торжественностью, с какой он обратился бы только к полуторагодовалой дочери.

Руцина легко встала с постели, быстро оделась и тотчас же заставила мужа последовать ее примеру.

Рюрик безропотно, но с явным удивлением и недовольством повиновался ей.

— На, поешь. — Руцина дала Рюрику кувшин с овсяным киселем и овсяную лепешку.

«Хорошо еще, что не заставила совершить омовение и постоять перед священным котелком», — хмуро подумал Рюрик и глянул в правый угол одрины княгини: котелок на серебряной треноге стоял на своем исконном месте.

Князь облегченно вздохнул: «Значит, Христос еще не так сильно ранил ее душу. Это уже лучше…» Он перевел взгляд на туалетный столик жены и ахнул; на столе стоял небольшой, но красивый, добротной работы позолоченный… семисвечник! «Так вот где причина ее озабоченности!.. Предки были правы, что запрещали хмельным князьям заходить к своим женам. Войдешь хмельным выйдешь одурманенным… Ну, Руцина!..» — Рюрик жевал лепешку, хлебал кисель и смотрел во все глаза на свою старшую жену.

«Так, значит, побеседуем, моя миссионерка?!» — мысленно он уже звал ее так и, недобро улыбнувшись, подумал: «А что, если ей удастся то, что не удалось тем, двоим…»

Руцина уловила перемену в его настроении, каким-то чудом угадала причину его сопротивления, но отступать уже не могла.

Это было не в ее характере. «Ну, будь что будет», — решила она и ринулась в бой.

— Рюрик, ты так улыбаешься, глядя на меня и семисвечник, будто всеведущ. А между тем, мой любимый, есть вещи, которые не может объяснить даже Бэрин.

Рюрик поставил на стол кувшин. Вот сейчас он понял, за что любит Руц, за упорство: уж если она что-то задумает, то пустит в ход все женские уловки, и слабость, и силу свою, но от своего не отступится. Он улыбнулся ей, кивнул: «Продолжай, я внемлю тебе». Она же, уловив эту его теплую, нежную улыбку, споткнулась на слове, печально подумала: «Господи, дай мне силы! Я так люблю его, что готова за одну его улыбку идти за ним куда угодно…»

Пытаясь нахмуриться, она свела брови и, вздохнув, смиренно попросила:

— Не смотри на меня так, Рюрик! Выслушай меня! — взмолилась она, сложив обе руки ладонями вместе, а затем на мгновение закрыла лицо руками.

Рюрик нахмурился:

— Я внимаю тебе, как самый усердный из сынов Израилевых когда тот услышал в пустыне Хорива знаменитые слова: «Я есмь Сущий!» — почти сурово произнес он, но она уловила в его тоне и едва заметную грусть.

«Отчего же? И как хорошо, что грусть прозвучала в его голосе!» обрадованно подумала было она, но ютчас же поняла и другое: «Ох, как ты не прост, мой Рюрик!»

— Ты мог бы соперничать с Иосифом Флавием… — перебила она его, и голос ее прозвучал глухо, словно Руцина поняла всю безнадежность затеянного ею разговора.

Рюрик же в тон ей продолжил:

— …написавшим историю еврейского народа от сотворения мира в двадцати книгах.

Руцина вспыхнула, подняла голову и глянула ему в глаза:

— Не надо так, Рюрик! Многие народы уже поверили, что Бог — один! убедительно проговорила она, но князь резко прервал ее.

— Я не Акила! — воскликнул он и решительно встал, — Я не тот грек из Понта, который отрекся от язычества во имя иудейства!

Руцина умолкла. Она поняла, что Рюрик не хочет этого разговора. Он уйдет — и все. А надо, надо сделать так, чтобы не ушел. Но как?! Как убедить его в том, что с верой в Христа не будет больше войн? Не будет кровопролитий?

Не нужно будет ковать шлемы и мечи. Мужчины не будут ходить в эти ужасные военные походы, а женщины и дети не будут оплакивать погибших и рвать на себе волосы от горя. Ну почему он так упорствует? По-че-му?..

Рюрик прошелся по одрине раз, другой и, видя, что Руц затаилась, а не отступила, — не столько решительно, сколько, пожалуй, как показалось Руцине, обреченно, проговорил:

— Вот что, моя миссионерка, — вслух назвав жену так, как уже не раз называл ее про себя, Рюрик не улыбнулся; при этом в его глазах были явная растерянность и досада, но он попытался это скрыть от жены и поэтому резко опустил голову. — Вот что, моя милая, пылкая Руц! Верь ты в этого Йогве или Христа. Мне все равно, как ты будешь называть своего сверхсущего. Но меня, слышишь, меня от Святовита, от моего Перуна, от Сварога, Стрибога — от всех моих богов ты не оторвешь! Я с молоком матери впитал их дух! Я с мечом отца принял их заветы! Я со шлемом Сакровира и его щитом защищал наши земли. Так почему сейчас, когда они даровали мне победу над лютыми германцами, почему сейчас я должен их предать и перейти в другую веру, приносить жертвы чужому богу? — . Он взял жену за плечи и слегка тряхнул ее.

— Рюрик! — простонала Руцина и попробовала погладить его руки, но он отдернул их от нее, как от скверны.

— У вас, женщин, волос долог, а ум короток. Вам все не хватает чего-то. А мы… — Он закрыл глаза и покачнулся. — Юббе! Бедный Юббе потерял столько крови на нашей земле, сражаясь против наших врагов! — прокричал наконец Рюрик и, повернувшись к жене, желчно добавил: — А ты! здесь! в моем доме! с миссионерами!.. Выгнать бы их на поле брани да посмотреть, как они умеют воевать!.. Как ты посмела?! Как ты посмела меня предать? — с ужасом повторил он этот вопрос и готов был повторять его бесконечно. — Не подходи ко мне больше! — угрожающе жестко прошептал он, тяжело дыша.