— Молчун, ты неправильно понял, — улыбнулся Аскольд и положил руку на огромное плечо богатыря.

Тот отвел плечо, и рука Аскольда повисла в воздухе. «Ах, это я неправильно все понял, — удивился Аскольд и довольно быстро согласился со своими военачальниками. — Да, там, в заливе, ждет дружина. Мы возьмем его с собой и вернем в Царьград! Как я это сразу не подумал?»

Он развернулся в сторону Игнатия и доброжелательно проговорил:

— Мы идем на твою столицу…

— Грабить? — резко прервал его вопросом бывший константинопольский патриарх.

— Да! — спокойно ответил Аскольд и улыбнулся своей красивой улыбкой. Хочешь, мы вернем тебя назад? — милостиво спросил он Игнатия,

Но тот, немного подумав, печально улыбнулся.

— Зачем? Чтобы меня там наконец убили? Уж лучше ты это сделай! Здесь!

— Нет! — бурно возразил Аскольд. — Убить такого патриарха, как ты, этого мне Святовит никогда не простит! А вот вернуть тебя на твое место и тем самым искупить свой грех за убийство твоей охраны — это дело, достойное руки Аскольда! — гордо проговорил предводитель киевской дружины и открытой ладонью протянул правую руку Игнатию.

Низложенный патриарх улыбнулся.

— Так это ты год назад на Балканах расшугал катафрактариев Николая Первого [39] ? — удивленно спросил он и принял руку своего освободителя.

— А кто такой Николай Первый? — усмехнулся в свою очередь Аскольд, слегка пожимая руку глубокоуважаемого человека не только Византии, но и всего православного мира.

— Много будешь знать, скоро состаришься, — доброжелательно проворчал Игнатий и спокойно добавил: — Ты знаешь, а я действительно не хочу возвращаться в город, где меня как патриарха низложили. Я уж лучше тут…

Но Аскольд не дал ему договорить.

— У нас мало времени. Сейчас твой город открыт. Михаила нет, его армии и флота нет; ты войдешь в город как освободитель!

«От тебя?!» — удивился Игнатий и восхищенно посмотрел на Аекольда.

— Да! От меня! Я сделаю тебя главным героем Царьграда! И ты еще попатриаршествуешь! — засмеялся тот и, взяв осторожно Игнатия под локоть, с почтением, которое испытывал так редко в своей бурной жизни, предложил низложенному патриарху немедленно покинуть монастырь.

Игнатий склонил голову и тихо ответил;

— Что ж, видно, такова воля Божья!

Когда Дир пришел в себя от неслыханного дива и прекратил ощупывать то себя, то, тайком от всех, Игнатия, сидевшего на самой лучшей скамье в их ладье и с улыбкой наблюдавшего и за поведением моря, и за повадками странных варваров, с оживлением ожидавших приближения к какому-нибудь месту, где можно было бы безопасно высадить низложенного патриарха, — наступил вечер. На море было тихо, узник спокоен и сыт, а до берега, который так манил богатыми дарами, оставалась одна ночь пути. Теревинфский монастырь скоро сольется с морем и исчезнет из глаз, а тоска по пережитому событию будет вечно жить в душе каждого, кто соприкоснулся с ним. Каждому из участников этого необычного происшествия при воспоминании о нем всегда будет либо не хватать слов, чтоб описать то доблесть меченосцев, сразивших мужественных словен-катафрактариев, охранявших патриарха Игнатия, то великолепие доброго порыва Аскольда, подарившего константинопольскому патриарху не только жизнь, но и возможность вернуть себе священный сан; либо рассказчик будет так красноречив, что восторженные слушатели оставят в своей душе в качестве отзвука на этот рассказ ту долю недоверия, которая естественно возникает в душе людей, не способных на безрассудный поступок. Но люди, одаренные, широкой душой, охотно поверили в истинность поступка Аскольда и даже погоревали, что не на их долю пришлось такое княжеское счастье.

И к таковым в первую очередь причислил себя Дир, Дир, рыжеволосый волох, получивший имя свое от любимой. детской игры, где зашкаленные участники должны были кричать слово «мне» — «meine», а он, лохматый и взмокший от натуги, всегда кричал «тебе» — «dir»! Ребятня смеялась над незадачливым игроком, а прилипшая кличка не отставала и с годами закрепилась за сильным воином. Даже вождь однажды, вручая ему награду — шкуру медведя за победу в поединке с секироносцем левой руки и не ожидая смеха соплеменников, выкрикнул не имя победителя, а его детскую кличку. Дир, смеясь вместе со всеми, принял богатый дар и, когда вождь попытался еще раз назвать рыжеволосого крепыша-волоха по его родному имени, запрокинул голову и так расхохотался, что всем стало ясно: Дир остался Диром навсегда! Этот добродушный рыжий весельчак нравился всем, но больше всех он приглянулся сильному, красивому меченосцу со странным именем Аскольд. Дир догадывался, что у этого меченосца тоже не имя, а кличка, и даже знал ее корни. У них в карпатском нагорном селении крепкие еще старики — деды или женщины-вдовыносили своих внуков или детей в плетеных кожаных сетках под мышкой, чтобы не мешали собирать плоды или хворост да чтоб перед глазами были, а заодно и под рукой. Древние латиняне при встрече с такими людьми называли их детей ласковым словом «Ascelloto» («подмышничек»). Но Дир чувствовал, что говорить или напоминать об этом Аскольду не следует. Слишком горд был красавец и силен, а такой при случае может и в вожди попасть. Однажды у костра кто-то из воинов все же спросил Аскольда, что означает его имя, и тот возмущенно ответил:

— Знать надо древние слова! Мой дед был дровосек, всегда с топором ходил в лес. А топор у наших предков назывался Ascia! Ну, а коли я был непоседой и всегда настаивал на своем, то мать меня и нарекла сначала именем Ascvolo [40] , а потом, для удобства, оно перешло в настоящее имя. Кому оно не по душе? — грозно спросил он тогда, но никто ему не ответил. Аскольд вызывал в их племени неоднозначные чувства, ибо всегда был разным: то удачливым и поэтому добрым, то потерянным и злым. Рвался он к заметному делу, а таковые не всегда выпадали на долю волохов. Чаще всего дело обходилось обыкновенным грабежом соседних ослабленных племен. В дальние походы ходить пока было не с кем. Так десятка три годов и прожили, пока однажды к ним, в карпатское нагорное селение Окутанье не прибыл гонец от Рюрика и не предложил горячее дело — бой с наглыми германцами…

Воспоминания захлестнули Дира. Ох уж это м0ре1 Всегда оно волнует голову и душу и всегда что-нибудь да навеет! Так хочется поглаголить полюбопытствовать, как это такого патриарха, как Игнатий, — как это он изрек? — да-да, взяли да и низложили?! За что? Разве так делают цари? «Ну и цари! — думал Дир и продолжал рассуждать тайком. — Вон у нас князья всегда страдают без волхвов — жрецов! Аскольд сколько лет без жреца надрывается, пытается сам везде поспеть. А ведь не всегда все удается! А был бы жрец, глядишь, удачи было бы поболе! Ведь Святовит от нас чего ждет? Вестей! Ведь мы просим у него силы для какого-то дела, говорим с ним, как с самим собой, а он от нас так все и узнает! И думает, помочь нам иль не помочь! Вон Аскольд задумал пограбить Царьград! И вот чудо-то, я всю душу измотал, вопрошая небо: зачем ты ему помогаешь? Зачем погоду благую посылаешь? Ведь грабить идет человек человека! А вон, смотри, как вышло! Какого человека спасли! Сколько же богов-то помогало его высокопреосвященству, чтоб все получилось так, как небу угодно? А? Так вот для чего ты на свет появился, Аскольд, — ахнул от своей догадки Дир и едва не прослезился. — Вот это доля!..» — бубнил он про себя и с умилением разглядывал благородные черты лица бывшего константинопольского патриарха.