– Кислород!

Медсестра поднесла Антону кислородную подушку. Немного подышал, и синева сразу стала меньше. Да и бледность вроде бы уже не такая.

Все сделала Наталья. Промыла желудок, ввела в вену лекарства. Как быть дальше: оставаться в больнице или сходить домой? От того, будет она при больном или нет, ровным счетом ничего не изменится. Решила: раз с Антоном все в порядке, можно отлучиться.

Знать бы ей, чем все это обернется. А обернулось хуже некуда.

Ночь. Луна на ущербе. Она то появится, то вновь уйдет за облака. Временами кажется, что не облака плывут, а месяц в них ныряет. Возле койки Антона на стуле сидит медсестра Екатерина Мирославовна Чепик. Лицо у нее сонное, веки тяжелые, нос круглый, как будто прилепленный. Медсестре нет еще и сорока, кажется, ей уже все в жизни надоело. Она смотрит на Антона отсутствующим взглядом и время от времени клюет носом.

– Ты, мать, чего на меня так смотришь? - спрашивает ее немного пришедший в себя Антон.

– Лежи уж, коли набрался, - отвечает ему медсестра.

– Не за твои же деньги. Вот и спрашиваю: почему не имеешь ко мне уважения? Почему ты своей тупой рожей меня презираешь?

– Тебе б сейчас не в больнице лежать, а в вытрезвиловке. Вот идет главврач, я ей так и скажу. - Екатерина Мирославовна поднялась и, поддерживая живот руками, шагнула навстречу входящей в палату Норейко. Инна Кузьминична, я так не могу. Всякий пьянчуга будет тебя оскорблять.

– Введи ему успокоительное и сердечное.

– Что ввести?

– По одному кубику внутривенно седуксена и строфантина.

Норейко прошла в свой кабинет, а медсестра начала готовить лекарства и шприцы. "И носит же земля таких алкашей, - ворчала про себя. - Хоть бы их на лесоповал высылали, что ли, и там лечили". Набрав в шприцы лекарств, подошла к Антону, стянула резиновой трубкой руку у плеча, протерла ваткой кожу в локтевом сгибе и по этому месту начала хлопать ладонью.

– Видишь, до чего довел себя. Совсем нет вен.

– А ты, мать, их так коли.

– Не ругайся. Что ни слово, мать поминаешь.

– Ну и темная же ты, мать. И кто только пристроил тебя на эту должность?

– Видишь этот шприц?

– Ну и что?

– А то. Этим шприцом всю твою дурь вышибу, - ответила медсестра и стала вводить в вену лекарства. Не успела она вынуть иглу, как Антон вдруг начал икать.

– Что ты, падло, мне?.. - на полуслове Антона вырвало. Появились судороги. Медсестра побледнела, бросила шприц с иглой на подоконник и побежала в кабинет Норейко.

– Инна Кузьминична! С Антоном плохо!

– Что с ним?

– Корчит его и рвоты.

– Так, - срываясь с места, неопределенно сказала Норейко. Когда прибежали к Антону, с ним все было кончено: глаза расширены, на лице выражение страха, руки и ноги застыли, сведенные судорогой. Не помогли ни искусственное дыхание, ни кислород, ни лекарства. Норейко в изнеможении села на стоявший у изголовья койки стул.

– Что ты ему ввела?

– Как вы сказали: седуксен и строфантин.

– Покажи ампулы.

– Вот они.

Норейко посмотрела на свет ампулы, прочитала названия. Нет, ошибки никакой. В чем же дело?

– Как ты вводила строфантин?

– Как вы и сказали: кубик, внутривенно.

– Разбавляла?

– Нет. Сразу ввела, и все.

Норейко оторопела. В лихорадочном поиске выхода кусала губы, притом не поочередно, а обе сразу. И ее кончик носа казался неправдоподобно острым, как у мышки-полевки. За глаза ее так и звали - мышкой. Сходство с этим грызуном дополняли всегда настороженные черные глазки-пуговки.

– Ты понимаешь, что ты наделала?

– Я делала так, как вы сказали, - неуверенно ответила медсестра.

– Ты убила человека, - шепотом выговорила Норейко. - Строфантин нужно было развести на двадцати кубиках глюкозы и вводить медленно, пять-шесть минут. Что же теперь будет? - спросила сама себя.

– Надо было так и сказать, - попыталась оправдываться медсестра.

– Ты же не приготовишка, - зло ответила Норейко. - Медсестра должна это знать, как таблицу умножения. Что же теперь делать?.. Что делать? лихорадочно ломала пальцы рук Норейко.

Медсестра, сморкаясь, тихо плакала. Она понимала: откройся всем причина смерти Антона, ей не миновать суда. Что тогда станет с ее подрастающим сыном? Почти ни на что не надеясь, она все же робко спросила:

– И что, теперь всё?

– Что всё?

– Ну, меня будут судить?

– Нет, по головке погладят. Ты что, дура? Не понимаешь? Это же уголовное дело.

– Инна Кузьминична, миленькая, - залилась слезами медсестра, - спасите меня. Век буду в долгу. Ножки вам буду целовать. Домработницей стану. Только спасите.