– Аристотель... Ого!.. Рамачарака!.. Радиотехника... "Высшая математика" Смирнова, "Психология" Платонова... Ба-а! "Шизофрения"!.. "Гносеология современного прагматизма"... Ну и ну!

Краснощеков читал на корешках названия книг, которыми сейчас пользовались Блиновы, и слышал, как за его спиной нервным шепотом препираются братья.

"Это ты захотел, мальчишка!.." - "Не дури, Петя! С больной-то головы, да на здоровую..." - "Вдруг это опасно!.." - "Но у нас ведь не готово..."

– Угостите-ка меня чайком, - сказал Краснощеков, оборачиваясь и дружественно улыбаясь. Не волнуйтесь, все будет хорошо.

И братья засуетились.

Петр Павлович схватил синий эмалированный чайник, к которому вместо дужки был приспособлен кусок бельевой веревки, и побежал к крану. А Евгений Павлович, усовестившись, что на покрытом газетой столе валяются хлебные крошки, рыбьи позвонки и шкурки, тут же расстелил сверху свежую газету. Поставил стаканы, принес хлеб, рядом с ним положил связку воблы, от вида которой у Краснощекова потекли слюнки.

Этот фокус с газетой братья, видимо, проделывали не однажды. Краснощеков осторожно поинтересовался и насчитал четыре "культурных слоя".

Они сидели за столом, накрытым свежей газетой, ждали, пока закипит чайник, чистили воблу и вели содержательную беседу.

– Так как же вы себя чувствуете?

– Хорошо. Петр Павлович.

– В дороге всякое бывает...

– Верно.

– А как гам... погода?

Братьев била нервная дрожь, и они непрерывно ерзали на табуретках, словно их снизу припекало.

– Да успокоитесь же!
– не выдержал Краснощеков.
– С погодой полный порядок!

– Я-я спокоен, - заикнувшись, сказал Петр Павлович.
– Как в санях еду!

Легкий на подъем, он тотчас бросил воблу, вскочил, подбежал к кровати и живо надел на себя ремни лежавшего поверх одеяла аккордеона. Сверкающий, перламутровый аккордеон был единственной роскошной вещью в их доме.

– Вот, пожалуйста!

И комната наполнилась низкими, органными звуками.

Теперь было ясно, что Петр Павлович начал успокаиваться, а успокоившись, крепко задумался. Краснощекову это знакомо. "Сейчас Петр Павлович где-то далеко, - подумал он.
– Вернее, он-то здесь, а мысли его за тридевять земель".

Над кроватью, среди приколотых к стене авторских свидетельств, висел большой фотопортрет младшего брата, Евгения. Он стоял, улыбаясь, на траве стадиона с лихо поднятыми вверх двухпудовками, а через его плечо была перекинута широкая чемпионская лента.

Как-то уж очень низкими и тягучими стали звуки, и Краснощеков только сейчас обратил внимание, что Петр Павлович играет, собственно, не на аккордеоне. Поверх нарядных перламутровых клавиш прикреплена тонкая планка с простенькими черными и белыми баянными пуговками. "Разве на этом "иностранце" сыграешь русскую песню?
– сказал однажды Петр Павлович. Пальцы не так ходят!" А вскоре взял и смастерил эту баянную приставку.

– И-эх, мать честная!
– словно угадав мысли Краснощекова, вздохнул Петр Павлович и запел:

За рекой, на горе,

Лес зеленый шумит:

Под горой, за рекой,

Хуторочек стоит.

Младший брат тотчас вступил, подтянул несильным, но приятным голосом. Пели они очень хорошо.

Вот уже в хуторе разыгралась трагедия, вот уже убита молодая вдова, и певцы замерли на несколько мгновений, пораженные горем.

И с тех пор в хуторке

Никого не живет;

Лишь один соловей

Громко песни поет...

– Мне пора, - сказал Краснощеков, внезапно почувствовав озноб, и поднялся из-за стола.

Братья переполошились и чуть ли не стали выталкивать его за порог.

– Только, чур, меня не провожать!

Последнюю фразу Краснощеков произнес, уже совсем ослабев, но все же набрал в себе силы, чтобы захлопнуть дверь перед самым носом у Блиновых...

Краснощеков открыл глаза и первым делом взглянул на часы.

Итак, ровно пятнадцать минут одиннадцатого. И стрелка движется. Ушибленное колено болит, а руки - он недоверчиво понюхал пальцы - руки пахнут воблой...

– А вот и нет! А вот и нет!
– торжествующе на всю комнату заорал кустодиевский старик.

– Чего - нет?

– Твой вечный двигатель работать не будет!

– Это почему же?
– обиделся Суходольский.

– Вот тут у тебя тепло теряется. А у меня - нет!

Жизнь в редакции уверенно текла по накатанному руслу.

Нужно сбегать на почтамт и послать Блиновым телеграмму, взволнованно думал Краснощеков. Нет, лучше пошлю завтра. Что-нибудь самое обыденное. Например: "Доехал благополучно".