Шрифт:
3.
Из темно-бурой массы, погромыхивая отдаленной телегой - другой третьей, испарялись в огрублое надбарачное небо запахи пота, серничков, портянок, отхаркивания, матерщина, понукания и
– Смирррна - вняйсь! снова: - смирррна - вняйсь!
но изумительные красные, рубиновые, багровые покурочки так бы и прели до утра, так бы и наядривали тьму, так бы и попыхивали приветами друг другу:
– Ты здесь, Ваня?
– Я здесь, Ваня.
– Не бойся, я человек.
– И ты не бойся, чудашка, я тоже.
– Это ничего, что матерщина?
– Ничего, ничего.
– Будь покоен, Ваня.
– И ты, Ваня, милый,
– если бы не харрркнуло хррриплым аррршином, перекрыв матеррррщину:
– Спрррава по отделениям
– арррш!
И куда-то в провал беззвездный, нерадостный, отбивая положенный топот - закачалась нелепой машиной безмолвная бурая масса через три с половиной минуты после рожка и команды:
– ввай на тревогу.
А там, впереди, задиньдонкали пушки, и за первой ракетой позыкнулись в небо вторая и третья, четвертая, пятая, и все голубые, и снова диньдоном в нагрублое надбарачное небо, - зачем напружилось хмурью и смутью, зачем оно небо, а не крышка гигантского гроба, зачем оно может простором дышать, а не дышит.
– Донн!
– Донн!
– Не засти, отойди-отойди, донн!
– Три-чтэри.
– Донн, донн!
– Три-чтэри.
– Перррьвая рота - а-ррруку - повзводнэээ - б-гом
И темно-бурыми потоками, не дослушав законного ааарш!
– машина незаконно, по-своему, не по-машинному, не по-командному, вперед, туда, где ракеты, звякая звуками звонких котелков, ручейками, штыками, упруго подпрыгивая пружинистыми прыжками
загромыхала, вдруг обнаружив людей, и много-много людей, как же:
– Эй, наяривай, ребята, веселей!
– Пушки-то... работают, словно по делу...
– В игрушки играют.
– И зачем это по ночам будить, зачем по ночам будить?!.
– Ты... гляди за делом-то...
– Знай, под ноги подвертывается... по но-чам!
– Мужики, подтянись, мужики!
– Тамбовский, котелок не потеряй!
– За своим мотри.
– -
А там, впереди, словно поняли: под законом командным, под законом машинным - у тамбовского и у курского - свой закон, может, веселый, может, печальный, а может и не веселый, и не печальный, а строгий, словом, закон, а не мертвое дерево и - стаями забезмолвились в небо голубые ракеты, как бы приветствуя, обеспокоились пушки, перестали диньдонкать, заухали:
– стойте, ух! куда вы, ух! смертью пахнет, ух!
– -
но темные, бурые клочья, не слушая, разрываясь все мельче и мельче, не по-машинному, не по-командному, - вперед, навстречу, вот и проволока - режь ее, рви ее, руби ее - и бесперечь зачирикали, чиркая, острые чортики черной проволоки, и снова бурые клочья - вперед, навстречу - -
зигзагному беззвучному зову взвившейся новой - зеленой - ракеты.
– -
И вдруг, прямо в мутные волны набухшей, прорвавшей плотину реки
затакали, квакая, стойкими стайками, толчки пулемета,
и, пронзительным свистом взвиваясь, как вилкой скрести не по тарелке, нет, а по барабанной перепонке вашего, вашего уха, подчинясь зигзагному зову зеленой ракеты - жемчужно зенькнули и зазенькали дождиком пули пули, пууули.
Сзади еще напирали, не по-командному, не по-машинному, развеселелые темно-бурые клочья нелепой машины, а впереди:
– Что ж такое, братцы, брааатцы!
– В своих!
– В сва-аих!
– Псти! Пусти!
– А-а-а-а-ай!
И, оставляя свалившихся, звеня котелками, звякая ружьями и истекая истошными криками, назад - на-зад, сплетаясь штыками, кулаками пробивая дорогу, в стороны, в стороны, в какую-то гору спасаться, спасаться, что ж такоича, братцы? неш мы не люди?
– кверху, в гору, задыхаясь: - не тое... ленту... вставил, дыша в надбарачное небо не легкими - всем обезумевшим телом
– а на горе - доклад генералу Оптику:
– Ночная атака началась, ваше превосходительство.
– А-а-а, хорошо, хорошо! Кто руководит?
– Па-ручик Раздеришин, ваш превосходитство.
– А, это - тот! Молодец, молодец.
4.
С ранним трамваем уже летела Валюська через весь город, сжимая в руках падающие свертки и с презрением глядя на гимназисток с книжками. Положим, папа и до сих пор дразнит Валюську жареный фыш, перевод с немецкого - как ему не стыдно, а еще помещик, член земской управы, - но ведь всем понятно, что это понарошку, что Валюська кончила, кончила, кончила гимназию и
невеста!
Сердце, удивительно нежно томясь, замирало в груди - вот будет неожиданная встреча! И, когда в дверях низкого - с запахом елок - барака солдат в очках без улыбки буркнул брезгливо:
– Они на фронте,
внутри все-все вдруг провалилось в темноту, а оттуда остро сверкнуло:
– Зачем я надела голубую вуаль?
И еще:
– Теперь его убьют,
но солдат проник очками в пустоту:
– Да это недалеко, версты нет. Вон туда, - и Валюська, забыв расспросить поподробней, скорей - вон туда, милый, милый Евгений, - а вдруг он уже убит и на носилках навстречу несут его строгое длинное тело? Как странно, однако же, - фронт: значит, немцы почти всю Россию завоевали? Как же тогда - папа? И имение папино завоюют? Нет, нет! Евгений их дальше не пустит, если только он жив. Бараки кончаются, солдаты навстречу,