Сверху, с палубы, раздались смех и аплодисменты зрителей.

— Как приятно видеть молодого человека с таким нестандартным отношением к жизни. Он одевается как призрак, он натягивает проволоку и, когда появляется прогулочный пароход, начинает свою пантомиму для нашего развлечения. Причем совершенно бесплатно. Сите — его сцена, Сена — его зрительный зал. Он заражает нас своим настроением и сам получает от этого удовольствие. — Вобуа говорил с псевдофилософскими интонациями, и Модести охотно рассмеялась.

— Наверно, приятно совершать безумные поступки, когда ты молод и весел, — со вздохом сказала Модести. Вобуа изобразил на своем лице ужас.

— Моя дорогая! Если уж вы не причисляете себя к молодежи, то я и вовсе древняя руина. Будьте немножко снисходительнее!

— Мне двадцать семь, Рене. По крайней мере, мне так кажется. Мои детские годы — это сплошной туман.

— Двадцать семь? Ерунда! Вы носите шиньон, надеваете дорогую одежду и туфли на высоком каблуке, курите сигареты, пьете коньяк, но все это так, для отвода глаз. На самом деле вы еще ребенок! Ребенок, который прикидывается взрослой женщиной.

— Когда я была маленькой, то была гораздо старше, чем сейчас, — спокойно произнесла Модести, и Рене сразу понял, что она имеет в виду. Ее детство прошло в отчаянной борьбе за существование на Балканах и Ближнем Востоке в годы второй мировой войны и сразу по ее окончании. — Но если я кажусь вам юной, — улыбнулась Модести, — то это, возможно, потому, что я делаю примерно то же, что тот молодой человек. — Она кивнула в сторону Сите, постепенно уменьшавшемуся за кормой.

— То же, что и тот молодой человек? — удивленно переспросил Вобуа.

— Ну да. Я иногда хожу по проволоке. Мне это необходимо.

Вобуа осознал, к чему клонит Модести. Она же прекрасно поняла его гипотезу и то, что за гипотезой что-то кроется, и намекнула, что готова ему помочь, если в этом есть необходимость.

«Слава Богу, я не такой кровожадный и беспощадный, как Таррант, — подумал Вобуа. — По крайней мере, в отношении этой женщины. Он ведь дважды чуть не устроил ей путешествие на небеса».

Он положил руку на запястье Модести и сказал:

— Кстати, чуть не забыл. Когда я вчера вам звонил, трубку снял молодой англичанин. Он не сердится, что вы его бросили?

Модести стало ясно, что ее предложение услышано, причем с благодарностью, и мягко отклонено. На ее лице появилась быстрая и чуть озорная улыбка — знак того, что ей все ясно.

— Думаю, что молодой англичанин не сердится. У него нет оснований быть мною за что-то недовольным.

Рене Вобуа рассмеялся и убрал руку со словами:

— Не сомневаюсь… А вот стоит чудовище, именуемое Эйфелевой башней. Я придумал, как ее взорвать. Детали обсудим позже.

— По-прежнему покалывает? — осведомился Колльер.

— А? Не знаю… Господи, да перестаньте талдычить о моих ушах. Это меня отвлекает. — Вилли говорил отрывисто, но без раздражения. Они с Колльером стояли у стены на самом верху склона, который шел от моста Альма к набережной.

Слева, у подножия склона, виднелась длинная вереница автомобилей. Вилли и Колльер приехали сюда в машине Вилли, которую тот взял напрокат. Сейчас его большая «симка» находилась на Пляс-д'Альма. Минут двадцать они поджидали здесь возвращения пароходика.

— Может, нам спуститься к причалу? — предложил Колльер.

— Ждите где хотите, — равнодушно отозвался Вилли, внимательно оглядывая каждого пешехода и каждую машину, появлявшихся наверху.

Колльер пожал плечами и остался на месте.

— А как Принцесса сюда приехала? — поинтересовался Вилли. — Ее машина стоит в гараже.

— Она взяла такси и отправилась туда, где у нее была назначена встреча с этим Вобуа. А как они приехали сюда, я не знаю. Это их надо спросить.

Вилли только хмыкнул.

Снова воцарилось молчание, которое нарушил Колльер.

— Я больше не буду говорить об ушах, но скажите мне другое. Вы почувствовали, что надвигается беда. Что ж, я бы не удивился, если бы оказалось, что вас ищет разгневанный муж-француз с дробовиком. Но вы волнуетесь не за себя, а за Модести. Не понимаю, какая опасность может угрожать ей!

В глазах Вилли блеснули веселые искорки, но он тотчас же погасил их и снова принялся вести, на взгляд Колльера, совершенно бессмысленное наблюдение.