Содар нахмурился:

– Из-за твоей руки тебя убьют, Аннев. А меч и топор не будут лежать без дела – они пригодятся тебе на тренировках. Кто знает, быть может, когда-нибудь ты покинешь Шаенбалу, и тогда прятать их больше не придется.

Аннев взял у Содара меч.

– Значит, ты назвал его Милость?

Содар кивнул.

– И как он работает?

– Вынь его. И если не хочешь лишиться отличных ножен – всегда вынимай, прежде чем пробуждать его магическую силу.

Аннев снова извлек клинок, на сей раз с опаской.

– Теперь сосредоточься на символе, выбитом на рукояти. И представь лезвие идеально острым. Чем четче образ, тем острее твой меч.

Аннев недоверчиво приподнял бровь:

– Это такой хитрый способ снова испытать мои способности?

Содар засмеялся:

– Просто попробуй.

Аннев пожал плечами и уставился на меч. Через несколько секунд напряженного вглядывания в клинок он посмотрел на Содара:

– А как проверить, получилось или нет?

– Водить пальцем по лезвию точно не стоит. Я обычно ощущаю, что запас моего кваира истощился. Появляется жажда или недостаток кислорода, как если бы я забыл вовремя сделать вдох.

Аннев кивнул, решив, что все понял, и священник положил на край стола хворостину.

– Разруби эту ветку.

Аннев, держа меч обеими руками, приблизился к столу. Осмотрев хворостину – длиною в фут, в толщину она не достигала и дюйма, – он с размаху ударил по выступающему концу ветки мечом. Второй конец хворостины подпрыгнул, и палка упала со стола на утрамбованный земляной пол.

Юноша бросил гневный взгляд на старика, который, прикрыв рот ладонью, изо всех сил старался сохранить серьезное выражение лица.

– По-твоему, это смешно?

Содар убрал руку, но на губах его по-прежнему играла улыбка.

– Это же артефакт, Аннев.

– Я знаю.

– Знать-то знаешь, вот только обращаешься с ним как с обычным мечом, а это не дело. Артефакт выполнен именно в такой форме затем, чтобы владельцу было проще представить себе его назначение. Милость мог бы иметь вид жезла, но тонкий плоский предмет – как клинок, например, – помогает вообразить острое лезвие куда лучше.

Содар поднял хворостину и снова положил ее на стол.

– Попробуй еще раз, но не пытайся разрубить ее, как клинком. Представь воздух, что окружает лезвие, и постарайся увидеть, как он рассекает дерево.

Аннев недовольно нахмурился, однако спорить не стал и прижал лезвие меча к ветке.

«Острый воздух… Но как может быть острым то, что не имеет формы?..»

Он снова полоснул мечом по хворостине – но ничего не произошло. Аннев поднял взгляд на Содара; лицо юноши было мрачнее тучи.

– Это попросту глупо.

На сей раз Содар и не думал смеяться.

– Попробуй одновременно с этим произнести имя глифа. Оно звучит так: gearaer.

– А сразу нельзя было сказать?

Содар покачал головой:

– Само по себе проговаривание глифов ни к чему не приводит. Мы используем глифы лишь для того, чтобы сформировать намерение, но для даритской магии необходимы два компонента – кваир и слова. Кваир исходит изнутри – ты наполняешь заклинание своим воздухом или водой, а слова либо произносятся вслух, либо ты держишь их в уме – иначе говоря, формируешь мысль.

– Но ты всегда их произносишь.

– Да, потому что слова подобны воде. Изливаясь из уст, они принимают форму сосуда, в который ты их направляешь, и потому они надежны. С мыслью же все наоборот. Мысли подобны воздуху… они переменчивы и вечно норовят улететь. Но стоит понимать, что слова, произнесенные вслух, начинаются с мысли, поэтому слово и мысль суть одно и то же, как кваир есть и воздух, и вода.

– Небесная влага, – понял наконец Аннев. – Значит, сначала я создаю слова в своем сознании, а потом придаю им форму, произнося их.

– Что-то в этом роде. Но не забывай: магия – это и наука, и искусство. Правила определяют форму, но все остальное определяет твое чутье.

Аннев сосредоточился, вызывая в уме нужное слово, а затем снова приставил лезвие к ветке и взглянул на Содара. Старик кивнул.

– Gearaer! – Аннев провел мечом по хворостине и нагнулся посмотреть, что из этого вышло.

Однако деревяшка упрямо лежала на своем месте, целая и невредимая.

Аннев выругался.

Содар взял хворостину и покрутил в руках. На поверхности виднелась едва различимая отметина. Содар вздохнул: