Он осекся. В горле от волнения пересохло. Что он вообще собирается сказать?

– Я бы никогда тебя не обидел.

Маюн ответила легко и весело:

– А я и не обиделась. Ты ведь хотел победить, получить хоть какое-то преимущество на завтрашнем Испытании.

Аннев кивнул. Какое счастье, что она все понимает!

– Кажется, Кьяре не понравилось, что я оставил тебе два медальона…

Маюн озорно усмехнулась:

– Еще бы. Но я надеялась, что именно так ты и поступишь.

– Да?

Теперь и в зеленых глазах плясали озорные огоньки.

– Конечно. Я всей душой была на стороне моих сестер, но в то же время не хотела, чтобы ты проиграл. Поэтому я нарочно столкнулась с Кошри и позволила тебе задеть меня жезлом.

– Нарочно? Постой… ты мне поддалась?

Маюн откинула назад прядь каштановых волос. Недоумение Аннева явно забавляло ее.

– А ты думал иначе?

– Вообще-то… да.

Она рассмеялась:

– Аннев, ты такой милый. Ну конечно же, я тебе поддалась. Я была уверена, что ты не станешь забирать у меня все медальоны, – и оказалась права.

Аннев лишь покачал головой. Значит, Маюн всегда находилась на шаг впереди. В свете этого осознания его победа уже не казалась ему столь внушительной, хотя он по-прежнему считал, что полностью ее заслужил.

– Да, – согласился он. – Ты оказалась права.

Он наклонился к ней, но тут же отпрянул и огляделся по сторонам – нет ли вокруг нежелательных свидетелей.

– А почему же, – спросил он, улыбаясь, – ты сейчас здесь, а не в кругу своих сестер?

– Мне нужно было забрать у Грейсика отцовы туфли.

Она вытянула вперед левую руку, демонстрируя пару больших кожаных сандалий. В правой она держала плетеную корзину, накрытую тканью. От корзины исходил дразнящий аромат свежей выпечки, на который пустой желудок Аннева немедленно отреагировал жалобным урчанием.

– Ну и быстро же ты управилась. Я сюда со всех ног бежал.

– Я надеялась, мне удастся тебя увидеть.

– О, – пробормотал польщенный Аннев. – Что ж, вот он я.

– Да. Я так рада.

На несколько мгновений повисло молчание, пока Аннев наконец не нашелся что сказать.

– А ты… придешь сегодня на проповедь?

– Обязательно! Где же еще мне повезет увидеть тебя в твоем церемониальном облачении? Оно такое красивое. Не то что эти грязные туники и штаны, которые заставляют вас носить мастера.

Аннев кивнул, не совсем понимая, что она имеет в виду: то, что он все никак не станет аватаром, или просто-напросто намекает, что ему стоило бы почаще стирать одежду.

– Я непременно разоденусь, не сомневайся.

– О! Кстати!

Маюн передвинула ручку корзины к локтю и, взяв сандалии в правую руку, принялась что-то искать в левом кармане.

– У меня для тебя кое-что есть.

Она вынула из мягких складок своего белого фартука длинную полосу темно-красной ткани с золотым узором.

Перчатка.

– Я сама ее сшила, – сказала Маюн, протягивая перчатку Анневу, на лице которого сияла широченная улыбка. – Счастливого Регалея.

Он принял подарок, восхищенно рассматривая вышивку: она начиналась над локтем – огненный хвост обвивал руку золотыми нитями и переходил в тело феникса, занимавшее все предплечье. Голова птицы была вышита на тыльной стороне ладони, а язык из распахнутого клюва змеился вверх по большому пальцу.

– Чудесный подарок. Спасибо. А твой я отдам тебе в последний день Регалея.

Маюн просияла:

– Спасибо. Я так рада, что перчатка тебе понравилась! Я думала сшить две, но ты почти всегда носишь только одну.

Аннев смущенно поскреб левую руку. Надо же, а он и не думал, что Маюн обращает на это внимание. Девушка, внезапно нахмурившись, продолжила:

– Фэйт говорит, ты сильно обжегся и тебя заставляют ее носить, чтобы никто не видел следов. Как Кентона заставляют прятать его шрам.

– Это не так, – с осторожностью произнес Аннев. – Ни шрамов, ни ожогов у меня нет.

– Да. Я-то это точно знаю.

Она прикусила губу и, бросив на него лукавый взгляд, дотронулась до его левой кисти, скользнула по его пальцам и медленно стянула перчатку.

Аннев ошеломленно выдохнул и с трудом подавил желание прикрыть руку, лишившуюся спасительной ткани. А Маюн, улыбаясь, взяла его руку в свою и пробежала пальчиками по обнаженной коже.

– Вот видишь, совсем не больно. Может, когда-нибудь я увижу и все остальное?