— Как через недельку? Я же совсем уже здоров.

— Насчёт вашего здоровья это решать мне. Случайно не подскажете, какая у вас по счёту эта контузия?

— Ну, вторая.

— А если без ну, и хорошенько посчитать.

— Тогда третья.

— Это уже ближе к истине. А рука что, совсем не беспокоит?

— Какая рука?

— Левая, та что с переломом.

— Дык зажило всё давно.

— Точно зажило?

— Точно, только на непогодь реагирует. — Сдаю я себя уже по полной (и откуда эта «сучка крашена» всё про меня знает, вроде ничего лишнего не говорил).

— Вот видите, ещё и рука. Так что через недельку посмотрим, а пока лечитесь.

— Ну, товарищ военврач, отпустите. Кто же вместо меня воевать будет?

— Успеете ещё навоеваться, товарищ сержант. Пока лечитесь. А что, разве вам у нас плохо?

— Хорошо, очень хорошо. С вами я бы тут на всю жизнь остался, но мне надо в часть. — Вспыхнувшая до корней волос женщина, так меня ожгла своим взглядом, что я чуть заикой не стал. А когда понял, что увлёкся и допустил бестактность, было уже слишком поздно.

— Идите к себе ранбольной, больше нам не о чем разговаривать. — Отойдя к окну, и повернувшись ко мне спиной, усталым голосом сказала Таня. — Лечишь их, лечишь и вот она — благодарность…

Дальнейшего я уже не слышал, так как вышел из дома, на ходу надевая шинель и ругая себя последними словами. — Вот же болван, и нахрена мне сдалась эта выписка раньше срока. Войну и без меня выиграют, сидел бы себе на попе ровно и не жужжал. Нет, взял и обидел женщину, да ещё ни за что. — Хорошо хоть нашего разговора никто не слышал. Под свой кабинет Татьяна выбрала самую маленькую и невзрачную хату, там же она и жила. Медсестра ушла ещё до начала нашего диалога, так что надеюсь, лишних ушей поблизости не было.

Желая остудить свою горячую «финскую» голову, сразу в своё «логово» я не пошёл, а повернув влево под прямым углом, вышел на центральную улицу и потопал направо. Дойдя до края, увидел на выезде из деревни часового, вооружённого штыком от немецкой винтовки и всё. Ни гранат, ни какого-либо ещё оружия у постового не наблюдалось. Парнишка делал какие-то непонятные танцевальные па ногами и руками, изображая из себя танцора, которому что-то мешает. Подойдя ближе и увидев соплю, свисающую с носа болезного, я догадался, что таким образом он пытался согреться.

— Здорова, парнище!

— Ступай себе мимо.

— Ты чё бля, Некрасов?

— А? Что? Да нет, красноармеец Лопухов. — Мне даже показалось, что он хотел добавить «к вашим услугам». — Вот это ни хрена себе, сказал я себе, — подумал я про себя. — Каламбур, однако.

— А где твоя винтовка, товарищ Лопухов? Пролюбил? Тогда что тут делаешь? Ищешь?

— Нету винтовки, не выдавали. А здесь у нас пост. Охраняю въезд в деревню.

— От кого?

— От противника естественно.

— Куда ведёт эта дорога?

— Известно куда, в Савеловку.

— Если немецкие мотоциклисты появятся со стороны Савеловки, что будешь делать? Убежишь.

— Нет. Буду сражаться до последней капли крови.

— И что ты им сделаешь своей ковырялкой? Колесо проткнёшь. — Боец задумался. Продолжаю его грузить.

— Эта дорога, одно из самых вероятных направлений движения противника, а ты стоишь тут как голый на Красной площади. Кстати давно стоишь?

— С утра. — С утра, а время уже к обеду, какой-то странный пост, да и начкар ещё тот чудак на букву эм.

— И что за мудак у вас начальником караула?

— Сержант Петренко. Только он не мудак, она.

— Она — мудак? Ты русский вообще?

— Я русский. Она Петренко — женщина, точнее девушка.

— Так бы сразу и говорил, что баба, а то она мудак, да ещё девушка на букву мэ, совсем ты меня запутал. И чего, оружия в карауле совсем нет?

— Есть три винтовки и штыки к ним, но у нас два склада и ещё три въезда, вот самый ближний к лесу и охраняет часовой с винтовкой.

— Это тот, который на севере?

— Он самый. — А север там где мох и штаб армии, самое опасное направление в этой песочнице. — Негромко ворчу я себе под нос.

— А кто сержанта Петренко в караул поставил?

— Старшина Сухоручко.

— И чего этот Суходрочко, совсем больной?

— Не знаю, говорят, он таким образом её добивается. Девчонка из нарядов не вылезает.

— Значит задрочил в нарядах, а она всё равно не даёт. Ну и порядочки у вас. Ты сам-то, боец, давно служишь?

— Месяц уже.

— Пять минут как с поезда. Всё ясно с тобой. Звать-то тебя как?