Но шаги продолжали так же поспешно подниматься, и на каждом обороте спирали фигура в светло-сером одеянии маняще оставалась за пределом видимости.

Наконец воздух посвежел и похолодел, и Дин понял, что они почти достигли вершины. Монахине некуда больше было убегать, и теперь ей придётся с ним поговорить.

Он вышел на обзорную площадку Белфорта и осмотрелся вокруг. Сквозь туман едва проглядывали рыжие крыши Брюгге и тускло блестели каналы. В ясный день обзор простирался на многие мили плоского фландрского пейзажа, до самых Гента, Кортрейка и Ипра. Но сегодня Брюгге был замкнутым и скрытным и скорее походил на картину Брейгеля, чем на реальный город. В воздухе висел запах тумана и канализации.

Как ни странно, монахини тут не наблюдалось. Она должна была находиться здесь: разве что бросилась с парапета. Затем Дин обошёл колонну — и вот: монахиня стоит спиной к нему и разглядывает Базилику Святой Крови [56] .

Дин приблизился к ней. Монахиня не обернулась и ничем не выдала, что знает о его присутствии. Он встал в нескольких шагах позади и ждал, наблюдая, как слабый ветерок колышет её светло-серое одеяние.

— Послушайте, простите, что беспокою вас, — начал он. — Мне не хотелось бы создавать впечатление, будто я вас преследую или что-то такое. Но три года назад здесь, в Брюгге, погибла моя жена, а прямо перед смертью её видели беседующей с монахиней. Монахиней в светло-сером одеянии вроде вашего.

Он замолчал и подождал. Монахиня оставалась там, где была, неподвижная, безмолвная.

— Вы говорите по-английски? — осторожно поинтересовался Дин. — Если не говорите, я найду кого-нибудь, кто будет переводить.

Но монахиня всё ещё не двигалась. Дин занервничал. Ему не хотелось ни дотрагиваться до неё, ни как-то пытаться развернуть её. Но всё-таки он желал бы, чтобы она заговорила или взглянула на него и показала лицо. Возможно, она принадлежала к ордену с обетом молчания. Возможно, она была глухой. Может, она просто не желала говорить с ним, вот и всё.

Дин вспомнил серую мадонну и то, что ему рассказал Ян де Кейзер: «Это не только камень, не только резьба. Они заключают в себе все людские чаяния, благие ли это чаяния или греховные».

Отчего-то он задрожал, и трясло его не только от холода. Чувствовалось, что он стоит рядом с чем-то, поистине ужасным.

— Я, эээ… мне бы хотелось, чтобы ты что-нибудь ответила, — громко произнёс Дин, хотя прозвучало это неуверенно.

Тишина затянулась надолго. Затем вдруг зазвонили колокола, и так громко, что Дина оглушило, и он буквально ощутил, как глазные яблоки дрожат в глазницах. Монахиня повернулась — не обернулась, а плавно повернулась, словно стояла на вращающемся круге. Она взглянула на него, а Дин посмотрел в ответ, и внутри поднялся леденяще-тошнотворный страх.

У монахини оказалось каменное лицо. Её глаза были высечены в граните, а говорить она не могла, потому что губы тоже были каменными. Она вперила в Дина невидящий, скорбный и обличающий взор, а он не мог даже набрать воздуха для крика.

Дин шагнул назад, потом опять. Серая мадонна скользнула за ним, преградив путь к лестнице. Она полезла под своё одеяние и извлекла тонкую удавку, сплетённую из человеческих волос, такую удавку, какую плели из собственных волос павшие духом и истеричные монахини, а потом вешались на них. Лучше отправиться на встречу со своим Господом, чем жить в страхе и самоуничижении.

— Не подходи ко мне, — предупредил Дин. — Знать не знаю, кто или что ты, но не подходи ко мне.

Он мог поклясться, что она чуть заметно улыбнулась. Он мог поклясться, что она что-то прошептала.

— Что? — переспросил Дин. — Что?

Она подходила ближе и ближе. Она была каменной, но всё-таки дышала, улыбалась и шептала:

— Чарли, это за Чарли.

— Что? — снова воскликнул он.

Но она твердокаменной хваткой сжала левую руку Дина, шагнула на помост вокруг парапета и, необоримо развернувшись, перекатилась через парапет и скользнула вниз по рыжей черепичной крыше.

— Нет! — заорал Дин и попытался вырваться; но это не была обычная женщина. Она так крепко схватила его и так много весила, что Дина поволокло вслед за ней через парапет. Он обнаружил, что скользит по влажной от тумана черепице, пересчитывая боками плитки, после черепицы идёт свинцовый жёлоб, а потом лишь падение на брусчатку Маркта, на сто семьдесят футов вниз.

Правая рука Дина скребла по черепице, стараясь за неё ухватиться. Но серая мадонна оказалась чересчур грузной. Она состояла из массивного гранита. Её рука тоже была гранитной, уже не гнущаяся, но всё ещё крепко удерживающая Дина.

Она перевалилась за кромку крыши. Дин ухватился за водосточный жёлоб и на миг с величайшими усилиями повис на нём, а серая мадонна оборачивалась вокруг него, и лицо её было столь безмятежным, каким мог быть лишь лик Девы Марии. Но жёлоб был средневековым и свинцовым, мягким и непрочным, и он медленно согнулся под их весом, а потом отвалился.

Дин смотрел вниз и видел рыночную площадь. Он видел конные экипажи, машины и шагающих во всех направлениях людей. Он слышал, как в ушах свистит воздух.