У стены стоял сундук с откинутой крышкой, из которого Баюн, вероятно, скатерть и вынул. Вокруг разбросаны диковинные вещицы. Хрустальный шарик, ключи всех форм и размеров, шкатулки и бесчисленные свертки, перевязанные бечевками и шелковыми лентами.

— Как ты вообще сюда пробрался?

Сил у объевшегося Баюна хватило лишь на то, чтобы лениво махнуть лапой с острыми когтями. Выходит, дверь Ягая не закрывала, полагаясь на честность Яснорады, которую сама в ней и взращивала. До сих пор Яснорада оправдывала ее доверие. Но теперь, благодаря пушистому приемышу, что сдался на волю голода, нарушила запрет.

Со смиренным вздохом Яснорада взялась за уборку. Содержимое сундука не разглядывала — чем дольше она находилась в покоях Ягой, тем тяжелей была ее провинность. И все же одна вещица ее внимание привлекла.

На серебряном, будто из невестиных палат, блюдце лежало краснобокое яблоко. Вряд ли Ягая хранила его в сундуке вместе с диковинками. Баюн попросил к караваю? Яснорада не знала, едят ли коты яблоки. Она лишь недавно узнала, что коты вообще едят.

Попыталась взять яблочко, да не тут-то было — от блюдца оно не оторвалось. Покатилось, потревоженное ее касанием.

— И яблочко зачарованное, — удивился Баюн. — В нашем лесу такие не росли.

— Яблоки вообще не растут в лесу, — с убежденностью девицы, за чьим образованием следили пристально, сказала Яснорада. — Их срывают с деревьев… хоть у нас таких деревьев и нет.

Правда, невесты Полоза утверждали, что яблоки выкапывают из земли, отмывают и подают на царский стол. Слово Яснорады веса в их кругу не имело, а потому и спорить с ними не стоило.

А еще яблоки нередко появлялись на волшебной скатерти Ягой.

— Меня-то обучает Ягая, а ты откуда о них знаешь? Сам же сказал, что дальше собственного леса носа не казал.

Баюн призадумался. Тяжело перекатился и сел, обернув хвост вокруг лап. Поза его могла оказаться грациозной, если бы не выпирающий после сытного обеда живот. Яснорада, однако, и сама уважала еду, а потому осуждала кота лишь за то, что не послушал ее и проник в запретную комнату.

— Просто знаю, и все. Как и то, что я — кот, а мы — в Навьем царстве.

— Кащеевом, — возразила Яснорада.

— Навьем, — стоял на своем Баюн.

Порой Яснорада в упрямстве могла посоперничать с самим быком… что бы это в устах Ягой ни значило. Но с памятью кота что-то точно неладно, да и жалко его, потеряшку. Все ж остался без дома и без семьи. Хуже ей, что ли, будет, если один раз смолчит о том, что знает?

Вот она и смолчала.

Яснорада снова попыталась взять в руки яблоко. Уж больно красивое, так и хотелось вонзить зубы в хрустящую мякоть и ощутить ее сладкий вкус. И снова не вышло: яблоко покатилось по блюдцу, описав круг. И в бликах, что ловила поверхность блюдца, Яснораде что-то привиделось. Словно они, блики эти, сложились в чудной рисунок…

— Волшебная штука, точно тебе говорю! — Баюн подошел поближе и ткнулся пушистой мордой в ее руку.

— Как ты уговорил скатерть тебе помочь?

— Как и положено, — хмыкнул кот. — Попросил.

— Хм-м-м… Уважаемое блюдце, не могли бы вы показать мне… Чего ты смеешься? — обиделась Яснорада.

Баюн спрятал усмешку в длинные усы, что непокорным пучком соломы расходились в стороны от его носа.

— Что оно вообще может мне показать? И что я вообще хочу, чтобы блюдце мне показало? — размышляла вслух Яснорада. — Может, все Кащеево…

— Навье.

— …царство?

Яблоко покатилось по блюдцу. Там, где оно катилось, серебро на блюдце превращалось в зеркальную гладь. В ней отражались знакомые терема и избушки, окольцованные изгородью, все тот же ослепительный и ослепляющий золотостенный дворец. По одну сторону изгороди — их с Ягой изба. По другую — терновый лес, через который Баюн в Кащеев град и пробрался.

«И это все Кащеево царство? Один лишь город, больше ничего?» А впрочем, так ли это важно, если родной город Яснорада покидать и не думала?

И все же была в увиденном толика разочарования. В ее руках — волшебная вещица, а показать она сумела лишь то, что Яснорада день-деньской видела и без нее.

— Покажи мне другие царства.

Яблоко послушно покатилось по блюдцу. Города с высоты птичьего полета, поля, золотистым полотном раскинувшиеся под невидимым крылом. Леса — колышущийся изумрудный полог, моря — полог лазоревый. Острые зубы Матери Сырой Земли — высокие, скрытые шапками снега горы.

Дух захватывало от увиденного, но чего-то Яснораде недоставало. Что-то терзало, кроме голода, изнутри. И вдруг ее осенило.