— Сеньор, спасибо! Господь благословит вас за ваше деяние.

И тенью скользнул в переулок. Действительно что ли голодный?

Вниз по улице я спустился до Фруктового ручья и вдоль крепостной стены в толпе таких же любителей турниров дошёл до ворот Флешембо. Это был главный въезд в город со стороны Парижа. На небольшой площадке перед барбаканом находился таможенный пост. Обычно здесь царили суета и неразбериха, но сегодня ввиду намечающихся праздников въезд в город торговым караванам был закрыт и народ легко двигался во всех направлениях.

Ещё на подходе я услышал треск ломающихся копий. Кто-то обиженно закричал, прибавляя шаг:

— Началось!

— Это оруженосцы развлекают толпу, — ответили ему со знанием дела. — Настоящие поединки начнутся позже.

Загудели трубы, раздалось ржание, топот, треск, аплодисменты.

Ристалище находилось на берегу реки сразу за барбаканом и представляло собой прямоугольник длинной чуть больше ста метров и шириной около семидесяти. Никакого барьера, разделяющего соперников во время поединка, не было — ровная площадка, посыпанная песком и соломой, и обведённая по границам невысоким дощатым ограждением. Со стороны поля возвышались трибуны, украшенные портьерами и гербовыми баннерами. Среди гербов я увидел знакомый Андреевский крест на жёлтом фоне. Вчерашний рыцарь-баннерет был среди участников, что, впрочем, не удивительно.

Трибуны имели в высоту четыре яруса, центральная была отведена для судей, членов городского совета и почётных гостей. Слева сидели дамы. Их трибуна в дополнении к разноцветным портьерам была украшена цветочными гирляндами. Дамы смеялись, махали платочками, шептались, между ними сновали слуги с подносами, предлагая вино и сладости. Справа от центральной ложи сидели мужчины. Им сладости не подавали, только вино, зато в изрядных количествах.

Поле за дорогой было заставлено шатрами. Лавируя между ними, я пробрался к ристалищу. По пути пришлось подвинуть в сторону пару несговорчивых буржуа, услышать в свой адрес нелестные замечания, получить несколько тычков в спину, зато удалось пробраться к ограждению. Участники турнира выстраивались у дальнего края ристалища за турнирными воротами, герольды готовились объявить о начале состязаний. Оруженосцы покидали площадку, одного прямо тут посвятили в рыцари. Молодой, моложе меня, он опустился на колено, а главный судья поднял над ним меч, произнёс формулу посвящения и обнял счастливчика. Одним рыцарем во Франции стало больше. Впрочем, во Франции ли? Реймс уже несколько лет входил в реестр земель, принадлежащих герцогу Бургундии.

Главный судья дал отмашку, загудели трубы, на ристалище выехали двое. Оба в боевых доспехах, на шлемах плюмаж из перьев, длинные накидки на плечах. Кони покрыты попонами, на одном с красно-белыми квадратами, на другом синяя с чёрными продольными полосами.

Насколько мне позволила понять память, это были зачинщик и защитник. Им предстояло открыть главную часть турнира — поединки конных рыцарей. Народ пришёл в волнение, того и гляди начнёт кричать: We will, we will rock you!

Всадники выехали на середину ристалища и остановились напротив центральной трибуны. Позади каждого встала свита из оруженосцев и конюхов. Главный судья кивнул герольду и тот объявил имена поединщиков.

— Дамы и господа, представляю вам зачинщика турнира сеньора Бетени! — он указал на рыцаря справа от себя, конь которого был укрыт красно-белой попоной. — Любимец дам, гроза лесных разбойников. Месяц тому назад на пути в Лотарингию он отправил в чистилище отряд живодёров[1]. Каждый раз, когда сеньор Бетени проезжает по улицам Реймса, вслед ему летят слова восхищения и воздушные поцелуи, ибо он — любимец дам, и ради них способен на безумства! Он трижды выбил из седла шевалье де Жимекура и заставил того заплатить огромный выкуп, который полностью отдал на нужды церкви…

Герольд говорил минут пять, и всё это время зрители слушали его, открыв рты; не часто им приходится слушать что-то ещё кроме проповеди. Следующие пять минут ушли на представление барона де Грандпре, и лишь после этого главный судья не без пафоса выкрикнул:

— Вызов брошен! Вызов принят! Да начнётся турнир!

Наконец-то. Рыцари разъехались по разным концам площадки, оруженосцы подали копья, взмах флагом — и две бронированных машины медленно набирая скорость, двинулись навстречу друг к другу. Я привык к тому, что рыцари сходятся в поединке вдоль барьера, отчего путь их всегда понятен и предсказуем, как полёт пули. Здесь барьера не было, и каждый участник выбирал направление к цели, ориентируясь на текущую позицию противника. Если честно, так намного интересней. Барьер не позволял ударить соперника ниже пояса или в коня, являясь дополнительной защитой, а сейчас бей, куда пожелаешь, как в настоящем бою.

К сожалению, зачинщик с защитником ничего серьёзного не продемонстрировали. Две варёных курицы. Столкновение было так себе, копья даже не согнулись, а лишь скользнули по щитам, да и то по кромке. То ли договорняк, то ли просто показательное выступление. Зрители неодобрительно загудели, на площадку полетели огрызки яблок.

Следующая пара выглядела лучше. Оба всадника были в подобии турнирных доспехов и выглядели как тяжёлые неповоротливые куклы. Такие доспехи по весу превосходили боевой едва ли не вдвое, килограмм сорок-сорок пять. Особо в нём не поворочаешься, зато риск получения травмы практически исключён — чистый спорт. Они сошлись с грохотом. Копья не преломились, но обоих рыцарей отбросило назад. Зрители взвыли. Повторять заезд к всеобщему негодованию всадники не стали. Вскинули руки, поклонились дамам и убыли в направлении турнирных врат.

На ристалище выехала следующая пара. В первом я сразу узнал своего вчерашнего недоброжелателя, такой же ядовито-жёлтый и наглый. Герольд, указывая на него, прокричал:

— Рыцарь-баннерет Ив дю Валь, знаменосец герцога Бургундии Филиппа Доброго! На турнире в Дижоне он выбил из седла графа Валансьена и заслужил славу победителя. В Бургундии он по праву считается лучшим.

Толпа молчала. Это было естественно, ибо бургундцев в Шампани никогда не любили, тем более что большинство жителей Реймса и окрестностей по-прежнему поддерживали не Генриха, а короля Карла, опять же чтоб не быть солидарными с Бургундией.