– Джозефина, Джозефина. Ты мне нужна. – Голос Миссис, словно нить, тянущаяся вниз по лестнице, тоненькая паутинка, вьющаяся в спертом воздухе кухни.

Мистер повернулся к двери, как будто сама Миссис Лу стояла там и смотрела на него глазами, измученными болезнью и многолетней борьбой с ним.

– Иди, – сказал Мистер шепотом, как будто между ними внезапно настало перемирие. И отпустил Джозефину. Он рухнул на пол. Его спина вздымалась, то ли от тошноты, то ли от рыданий.

Джозефина выбежала из кухни и поднялась по лестнице в комнату хозяйки. Миссис сидела в постели, ее руки мяли простыни, сжимаясь и разжимаясь, пальцы были влажны, глаза широко открыты, в тусклом освещении комнаты как будто два призрачно-белых круга смотрели на Джозефину, стоявшую в дверях.

Джозефина пыталась успокоить дыхание, расслабить плечи, скрыть страх.

– Миссис, что случилось?

– Мне приснился ужасный сон. Мне страшно, Джозефина.

Джозефина вошла в комнату и села на кровать. Она вытащила из рук Миссис простыню, сложила ладони хозяйки вместе, взяла в свои и стала гладить, будто разглаживая складки на простыне.

– Не бойтесь, – сказала Джозефина, думая, придет ли Мистер в ее комнату, будет ли ждать ее появления, когда Миссис заснет.

– Я никогда не говорила тебе, – сказала Миссис. – И боюсь, что это мое проклятие. Я знаю, у меня мало времени, у меня нет иллюзий. – Костлявое тело Миссис расслабилось в кровати, а рука Джозефины все гладила, гладила, скользила по костяшкам, по длинным тонким пальцам до самых кончиков. Голова Миссис откинулась на подушку, лунный свет из окна подчеркивал овал ее лица, скрывая порез в тени. На шее Миссис пульсировала опухоль, краснота стала распространяться.

– О чем вы никогда не говорили мне, Миссис? – тихо спросила Джозефина, но глаза Миссис Лу начали закрываться, и она снова спросила, на этот раз громче: – О чем вы никогда мне не говорили?

– О, Джозефина, отвернись. Я не вынесу твоего взгляда. – Джозефина отвернулась к окну и вспомнила кухонный нож, который выбросила утром; она подумала, что в костяной ручке, должно быть, отражается луна, и теперь его наверняка легче найти в высокой траве, чем днем.

– Джозефина, один ребенок выжил. Только один.

Джозефина заметила на подоконнике струйку крови, засохшую и потемневшую. Кровь Миссис, которую Джозефина не заметила и не стерла.

– Твой, Джозефина. Твой ребенок выжил. Ты была так молода и ничего не понимала. Я сумела облегчить твою боль, и доктор Викерс помог мне. Ты помнишь это как сон, правда, Джозефина? Я этого и хотела. Я не хотела, чтобы ты помнила. Хотела, чтобы ты думала, что он умер. Как и все мои дети.

Джозефина не смотрела на Миссис. Она перестала поглаживать, убрала руки и положила их на колени. Воздух в легких с каждым вдохом, казалось, становился все гуще, и комната вдруг поплыла, оторвалась от дома и земли, опрокинулась, закачалась. Джозефине показалось, что она и Миссис плывут на лодке к какому-то далекому, ужасному берегу. Джозефина попыталась встать с кровати, но ноги подкосились; она попыталась снова и, хотя колени все еще дрожали, направилась к двери.

– Это была девочка? – спросила Джозефина, повернувшись к Миссис, и услышала собственный голос как будто из длинного глубокого туннеля.

– Мальчик, – сказала Миссис. – У тебя родился мальчик.

– А где он?

– Я отвезла его к Стэнморам. Подумала – ну, будет одним негритенком больше. Там их так много.

Джозефина остановилась в дверях и посмотрела на Миссис Лу, лежащую на кровати под одеялами, несмотря на жаркую ночь; лицо покрасневшее и влажное от пота, глаза темные и отсутствующие. Опухоль хорошо видна с того места, где стояла Джозефина. Она снова вспомнила утро, когда вернулась в Белл-Крик, да, эта самая кровать, высокая кровать ее хозяйки, здесь Джозефина лежала, здесь и родила. Неотпускающая боль, шум дождя, ворона у окна, грубые руки доктора Викерса, пустота внутри. Джозефину вдруг охватила странная радость: теперь она знает, что ее ребенок не умер, нет, ее ребенок дышал, плакал и жил, он оказался сильнее, чем дети Миссис, он одолел их призраки, их холодные призрачные пальцы, которые, должно быть, уцепились за его новое теплое тело. Но радость была эгоистичной, и Джозефина понимала это: ведь где сейчас этот мальчик? И что он знает о своей матери?

Молчание ширилось, как море, между Джозефиной у двери и Миссис Лу в постели. Ни снизу, ни сверху не доносилось ни звука. Джозефина слышала только шум ветра: он непрестанно и сильно свистел в ивах у реки, качал цветы на клумбах вокруг дома, грохотал защелкой на входных воротах.

– Ты простишь меня? Джозефина, я прошу у тебя прощения. Ты была так молода. Ничего больше нельзя было сделать. – Голос Миссис дрожал.

Джозефина ничего не сказала, не кивнула и не покачала головой. Она вышла в холл и тихо закрыла за собой дверь; это был единственный акт доброты, который она могла совершить. Если сказать «нет», Миссис не умрет в покое, она уйдет в могилу, запятнанная этим грехом, который будет жечь ее; но «да» было бы ложью, а Джозефина не хотела больше лжи, ни для себя, ни для Миссис. В холле Джозефина прислушалалась, нет ли поблизости Мистера, но до нее донесся только голос Миссис, теперь он звучал выше и глуше: «Ты меня простишь? Джозефина, ты меня простишь?»

Джозефина поднялась по черной лестнице на чердак и, нагнувшись, натянула ботинки Миссис, плотно застегнув пуговицы на лодыжках. Потом взяла с кровати свой узелок и снова пошла вниз, теперь не таясь, скрипя и топая. Мимо двери студии, мимо спальни Миссис, вниз по парадной лестнице, мимо кухни, где тело Мистера по-прежнему недвижно лежало на камнях, колени подтянуты к груди, голова повернута вбок.

Джозефина медленно вышла из широкой входной двери, спустилась по ступенькам крыльца, где стояли кресла-качалки, недвижные и тихие, как мертвецы. Светила луна, вернее, лишь серп, тонкий, как ноготь мизинца, его света едва хватало, чтобы видеть окрестности.

Как Джозефина и думала, костяная рукоять ножа белела в темной траве, и Джозефина схватила ее и потянула. Она на секунду задержалась, чтобы вытереть лезвие о юбки, и сунула нож в узелок. Она прошла по тропинке через парадные ворота и остановилась на пыльной дороге.

К югу лежало поместье Стэнморов, огромный дом, скрывающийся от глаз, стоящие рядами хижины рабов и акры полей. К северу – дом гробовщика, а дальше – город и дороги, ведущие к широкой реке Огайо и ее зеленому свободному северному берегу. Филадельфия, сказал Луис. Однажды она встретит там Луиса, никакие запоры у Бродмуров его не удержат.