Это было долгое, мучительное ожидание. Её ладонь стала тёплой и липкой от его крови, но её зов оставался без ответа.

Вокруг собралось больше людей, но они держались на расстоянии.

— Эйслинн! — донёсся голос Сорчи.

— Я здесь, — крикнула она в ответ. — Я в порядке!

— Рада это слышать. Наёмники в полном отступлении. Но…

Орек сообщил мрачную новость:

— Хакон в ярости берсерка.

— Он не подпускает нас близко, — сказала Сорча, и в её голосе явно слышалась тревога.

— Поговорите с ним, миледи, — попросил капитан Аодан. — Попытайтесь успокоить. Мы должны обработать его раны.

Сердце Эйслинн сжалось.

— Только вас он сейчас послушает, — крикнул Орек.

37

?

Глаза Хакона заволокло красной пеленой.

Крик боли его пары прожигал саму душу, сжигая все мысли и разум. Он рванул вперёд, сквозь ничтожные тела людей и лошадей, преграждавших путь.

Добраться до неё. Защитить. Пара.

Его молот и нож стали продолжением руки. Не имело значения, что он уступал в мастерстве боя Ореку, Аллариону или Аодану — его сердце осталось на том лугу, и он доберётся до неё. Несмотря ни на что.

Земля скользила под ногами, лошади и наёмники вопили, встречаясь с тупой стороной его молота. Он занёс его высоко над головой, расчищая путь. Слева Белларанд скакал, с наслаждением насаживая людей на свой острый рог, в то время как меч Аллариона рассекал плоть. Справа дюжина полукровок атаковала, сминая наёмников грубой силой.

Он прорвался сквозь кольцо тел, окружавших Эйслинн, её брата и предводителя наёмников.

Запах свежей крови ударил в ноздри — и он увидел. Её кровь, стекающую по ноге из широкой раны.

Хакон взвыл.

Его молот взметнулся и врезался в голову того, кто посмел ранить его пару. Мозги, кровь и осколки черепа разлетелись по земле, утоляя его жажду мести.

Зверь внутри — вот всё, что осталось от Хакона. Лишь инстинкты, лишь стремление защитить свою пару. Он стоял над ней, прикрывая своим телом.

Он едва различал мельтешение тел вокруг. Они кололи и рубили, ища слабое место. Хакон не давал им ни шанса.

Каждый смельчак получал свою порцию молота. Ломались шеи, рассекались лица, кровь поливала землю. Но они лезли и лезли — поодиночке и парами — все, казалось, жаждали смерти.

Его сознание отделилось от тела, он больше не чувствовал боли в перенапряжённых мышцах. Он был её щитом, плотиной, сдерживающей реку — и он не сломается. Они накатывали волнами, пытаясь задавить числом, но он не сдавался.

Они были ничем — а он защищал всё.

Наёмники перекликались, их тревожные крики напоминали перепуганную добычу. Хакон слышал, но не понимал — зверю внутри были неведомы слова. Он знал лишь инстинкты: сражаться и защищать.

Новые волны атакующих бросались на него. Они разбивались о него, как о скалу — несокрушимую и непреклонную. Он парировал каждый удар, каждый выпад.

Стон боли вырвался, когда клинок рассек его грудь. Горячая кровь лишь разъярила его ещё больше.

Оглушительно рыча, он снова взмахнул молотом, не заботясь о защите. Он почувствовал, как кости треснули под ударом, и крупный человек рухнул со сломанной шеей.

Ещё один клинок скользнул по боку, и жгучая боль вызвала яростный оскал.

Но что-то изменилось. Он учуял это по запаху людей, всё ещё кружащих вокруг.

Маленькая рука его пары сжала его икру — он почувствовал, как она шевелится под ним, и пяткой оттолкнул её обратно.

Стой. Моя. Пара.

Ещё один нападающий бросился на него, но Хакон парировал удар ножом, отшвырнув человека, прежде чем его место занял следующий.

Больше нападали. Больше кричали. Больше умирали.

Хакон не чувствовал ничего, кроме ярости, его сознание растворилось в ритме взмахов молота. Он вдыхал только запах крови, слышал только крики. Где-то глубоко, под звериной сущностью, инстинктами и страхом за Эйслинн, содрогалось его сердце.

Ряды нападающих редели.

Строй атакующих дрогнул.