С некоторым замешательством вглядывался Карагодский в свои собственные глаза и не узнавал их. Изменился даже цвет, они отливали синевой. Беспощадные и молодые, они разглядывали академика с плохо скрытой неприязнью.

Нет, это уже слишком. Если собственное отражение начинает тебя так разглядывать, значит, дело плохо. На корабле сумасшедших, наверное, действует какое-то биополе, попав в зону которого, сам становишься сумасшедшим.

Странно, что он думает обо всем без горечи. Странно, что сознание своего морального поражения доставляет ему какую-то особую тревожную радость. Словно лопнул внутри годами зревший нарыв, принеся болъ и чувство облегчения....

Интересно, как он будет вести себя, вернувшись домой? Снова заседания, президиумы, дружба со Столыпиным, который держится в секретариате только потому, что глупые его боятся, а умным не хочется тратить нервы впустую. Или...

Карагодский поплотней запахнул халат и настежь открыл оба иллюминатора. Острый запах соли и шалфея защекотал ноздри. Полная луна плыла над морем, покачиваясь в темном небе, как детский шарик, который пустил когда-то на первомайской демонстрации маленький мальчик, которого звали Веня... Веня... Шесть лет... Красная площадь. Неужто тот самый шарик? Вернулся?

В тени острова Карагодскому почудилось движение. Что-то сильно плеснуло и стихло. Наверное, Уисс.

Карагодский придвинул кресло к видеофону Всесоюзного нооцентра и набрал шифр. На экране загорелась надпись:

"Просим подождать". Прошло пять минут - машинам пришлось покопаться в своей всеобъемлющей памяти. Наконец загорелись сигналы готовности, и Карагодский, пощелкивая переключателем, принялся просматривать материалы: крикливые газетные заметки, запальчивые журнальные статьи, схемы и описания опытов.

Всякие сомнения отпали: Кливу Бакстеру удалось зарегистрировать таинственное биоизлучение еще в 1966 году. Причем сделал он это предельно наглядно и просто. Бакстер взял схему грозоотметчика Попова - прапрадедушку современных радиоаппаратов. Только вместо стеклянной трубки со стальными опилками - когерера - он поставил "живой детектор",- цветок филодендрона. Прибор Попова отмечал разряд молнии на расстоянии в несколько сотен верст. "Живые детекторы" Клива Бакстера чувствовали мысленные угрозы человека-"излучателя" за триста миль, причем все известные способы экранирования от электромагнитных полей {с помощью фарадеевского экрана и металлических контейнеров) не мешали растениям фиксировать сигнал.

Но Клив Бакстер был директором исследовательского комитета Академии криминалистических наук и, ко всему прочему, истинным американцем. Он попытался сделать из своего аппарата что-то вроде "растения-следователя", реагирующего на "волны преступности", исходящие от обвиняемого. Затея с треском провалилась, а газетная шумиха облепила суть дела таким ворохом безграмотных нелепостей, что найти в очередной сенсации рациональное зерно было невозможно. Да и сам Бакстер вряд ли понимал до конца все значение своих необычных экспериментов - его интересовала практическая сторона, он был отличным криминалистом, но не больше...

Короче говоря, как часто бывает, большое открытие прошло по разряду ежедневных "газетных уток" и было благополучно и крепко забыто.

И только Пан... Откуда у него это сверхъестественное чутье? Это прямо-таки патологическая способность находить в обычном никем не замеченные странности, сопоставлять явления, на первый взгляд, совершенно несопоставимые?

Ну, например, какое отношение может имет остров Крит и Киклады к дельфинам? Изображения на фресках? Но что могут доказать фрески кроме того, что в Эгейском море три тысячи лет назад, как и сейчас, жили эти симпатичные существа?

Тем не менее Карагодский снова включил экран и набрал новый шифр: "Крито-микенская культура, кикладская ветвь - полностью". Он рассеянно просмотрел по-немецки педантичные и подробные отчеты первооткрывателей "Эгейского чуда" - археологов Шлимана и Д|йрфельда, улыбнулся выс пренным описаниям англичанина Эййнса, без сожаления пропустил историю величия и падения многочисленных царств Крита, Микен-Тринфа и Трои-хронологию войн и грабежей, строительства и разрушения, захватов и поражений, восстановленную более поздними экспедициями.

Он замедлил торопливый ритм просмотра, когда на экране появился Большой дворец в Кноссе. Объемный макет возродил изумительный архитектурный ансамбль таким, каким был добрых четыре тысячи лет назад. Огромные парадные залы с деревянными ярко раскрашенными колоннами, заметно сужающимися книзу; гулкие жилые покои, тускло освещенные через световые дворы; бесчисленные кладовые с рядами яйцевидных-глиняных пифосов; замшелые бока двухметровых водопроводных труб; бани с бассейнами, выложенными белыми фаянсовыми плиткййй, - и десятки, сотни- зыбких висячих галерей, тайнственных caдов, переходов, коридоров, тупиков и ловушек, прикрытыхкаменными блоками, поворачивающимися вокруг оси под ногoй неосторожного. И всюду-фрески, выполненные чистыми Яркими минеральными красками на стенах, сложенных из кaмня-сырца с деревянными переплетами: динамичные картин акробатических игр с быком, праздничные толпы, cцены охоты, изображения зверей и растений...