Геновайте «отоварилась» в универсаме на Раудоносёс-Армийос. Народу было немного. В хлебном отделе ждал сюрприз — любимый хлеб «паланга». К тому же еще теплый. «Белорусский» сыр. В прачечной посетителей оказалось тоже мало. Почти не пришлось любоваться схемами пришивания меток, отогнутыми уголками простыней, пододеяльников.

У выхода какой-то мужчина нудно спрашивал всех:

— Как проехать на Танкисту? Я на «Волге»...

Ему объяснили:

— По Панярю.

— Там знак!

— Под знак не надо.

Геновайте показалось — это писатель, книгу которого она так и не смогла дочитать. Она увильнула от расспросов.

«Скорее бы наступало завтра!..»

Дома, раскладывая чистое белье, она нашла в кармане кофточки смятую записку Раймундаса. Забыла ее вынуть, когда сдавала белье в прачечную. «Мама, — писал сын, — купи, пожалуйста, два фломастера, синий и красный. И еще тетрадей...» «Не забыть бы купить... — подумала Геновайте. — А каково качество стирки! Текст сохранился полностью...» Теперь к ней пришла уверенность: «Завтра все пойдет хорошо!»

Первым в кабинет вошел брат Паламарчука — Борислав, дядя убитого мальчика. Высокий, как у Паламарчука-старшего, свод черепа с начинающейся узкой, от лба к затылку, плешью; тот же чуть сваленный на бок нос; очки с толстыми стеклами. Он остановился у двери. Был немногословен.

— Мне передали, чтобы я привел Юргиса. Он здесь, в коридоре. Я могу идти?

— Пожалуйста, подождите, — попросила Шивене.

— Мы здесь с девяти. А мне еще на кладбище!

— Но прокуратура работает с десяти часов.

— Нам так передали.

— Хорошо. Попросите ко мне Юргиса.

— Юргис!..

Тот вошел в кабинет. Высокий, тяжелый. На вид не больше тридцати. В глазах животный страх. Глыба на подворачивающихся, точно ватных ногах. Он остановился посреди кабинета.

— Садитесь.

— Я постою... — он смотрел на следователя, как на хирурга, который должен объявить последний страшный диагноз.

— Берите стул.

Он сел. Руки его дрожали.

— Расскажите о вашем визите к Паламарчукам... — Она могла и не спрашивать, Юргис все равно не слышал. Ему казалось, что он заговорил первым.

— Я все расскажу. Я ночь не спал, когда мне передали, что в прокуратуре интересуются... Это было с месяц назад. Жены не было, только я и тесть. Зашел Борислав Паламарчук. Вместе работаем. И сестра его в нашем цехе... «Чего дома сидеть? Пользуйся...» Тестю сказали, что вызвали на работу. Сначала пошли в бар. Потом Борислав предложил заехать к его брату... — он судорожно глотнул. — Отправились туда. Сидели... Потом транспорт прекратил работу. Прошу, не сообщайте жене! Это ведь только раз стоит выйти из доверия!..

— Выпиваете часто?

— Я? Совсем не пью.

Раздался звонок. Репин.

— Он у вас? В кабинете?

— Да. Какие новости?

— Мне кажется, пустой номер. Под каблуком у жены и тестя. Держат его в ежовых рукавицах.

— Как материально?

— Обеспечен. «Запорожец» последней модели. Тесть — пенсионер республиканского значения. Ко мне есть что-нибудь?

— Вызовите сестру Паламарчука, она работает на заводе в том же цехе. Антоновас допросит. Перечень вопросов у него есть.

— Понял, — инспектор положил трубку.

— Что со мной будет, следователь? — Юргис буквально прорыдал эти слова. Он достал из кармана бумагу. — Я здесь все написал. Больше этого не повторится.

Шивене взяла объяснение.

— Успокойтесь. Идите. Поговорим потом.

— Вы не скажете жене, следователь? — он заплакал.

Несколько минут Шивене молча смотрела в огромное, во всю стену окно. Эти громадные окна были притчей во языцех в прокуратуре города и республики. О них часто говорили. Чтобы проветрить помещение, надо было оттянуть снизу вверх укрепленную в середине на шарнирах громоздкую фрамугу. А зимой... Когда-то Шивене поклялась, что разыщет строителя, облагодетельствовавшего их такими окнами. И действительно нашла. Он проходил свидетелем по какому-то делу — маленький щуплый человечек, столько лет владевший их умами и разговорами. Он и не подозревал о причиненных им неприятностях.