– Вы тоже?
– Эльвира выдавила эти слова чуть слышным шепотом.
– Вы думаете, нам отсюда не выбраться, да?

– Но почему...
– он запнулся. В самом деле, только сейчас он осознал, что подобное предчувствие живет и в нем.

– Вас тянет на откровенность, - пожала она плечами, с одного из которых опять сползла ткань, но это больше ничего не означало. Романтика. Сантименты... Прозрение перед бесконечностью... Нет, вы не ошибались, наш мир действительно был тих, как омут, в котором водятся черти. Людей, выпадавших из общего правила не наберется и процента... другое дело, что их-то как раз затравливали или усмиряли как раз потому, что хотели эту тишину сохранить. Бесконфликтную, мягкую тишину. Или если ты говоришь о теории Альбинины, догадывались о том, что так долго продолжаться не может и приносили в жертву незаметных единиц, чтобы за их счет оттянуть время "Ч". Какая разница теперь? Тишина нарушена и жизнь началась... даже если и кончилась для кого-то.

– Ты - пессимистка.
– Рудольф улыбнулся и собственная улыбка показалась ему неуместно сентиментальной.
– Что ж, я пошел искать АТС...

Похоже, выполнить это намеренье была не судьба - снизу раздался неразборчивый крик, затем кто-то затараторил на высоких нотках, фальцетом: "Тревога-тревога-тревога..."

Кирпичная кладка наконец не выдержала упорства констрикторов и развалилась, впуская агрессоров внутрь.

– Всем, кроме наблюдающих - на место прорыва!
– закричал Рудольф, устремляясь на крик.

27

– Мы не можем позволить вам взять эту тетрадь с собой...
– в десятый раз повторил щуплый человечек с красными ушами. На нем была надета военная форма, но и она не могла отвлечь внимания от истинной его сущности - перед "тихим" сидел мелкий чиновник, из неистребимой породы, имеющей своих представителей в любом веке, обществе и области людской деятельности.

– М-да?
– почти весело спросил его "тихий".
– То есть, вам наплевать, что здесь речь идет о лечении констрикторизма?

Такие люди, несмотря на их ужас, забавляли его. Если бы этот красноухий типик хотел уничтожить записи сознательно, "тихий" держался бы по другому, он имел бы перед собой врага - но этот человек не был врагом. Он не был в каком-то смысле даже человеком - просто частью великой силы, именуемой инструкцией, персонажем почти карикатурным.

– Все вещи, вынесенные из карантинной зоны, должны сжигаться или проходить стерилизацию, чего с бумажными предметами сделать невозможно, невозмутимо пояснил красноухий.

– Но постойте...
– шагнула от стены Альбина. Ей непонятна была и тупость красноухого, но и поведение "тихого", который: вместо того, чтобы настаивать на своем, бороться за таким трудом добытые сведения, стоял и усмехался.

– Тише, милая попутчица, - остановил ее "тихий".
– Все, пошутили - и хватит. Давайте мне сюда телефон - я должен позвонить командующему эвакуационными работами... Или - сразу в министерство медицины. Отказать в этом вы мне не можете.

Чиновник в военной форме приоткрыл рот, моргнул пару раз и покорно пододвинул телефонный аппарат.

– Да, а как ваша фамилия?
– поинтересовался он, наблюдая, как пальцы "тихого" набирают номер.

– Моя?
– хмыкнул тот.
– А это важно?

– Э, э!
– телефонный аппарат поехал обратно.
– Может, вам запрещено.

Высказав это предположение, красноухий снова заморгал, ощутив, что перестарался и ляпнул глупость. Не называть свою фамилию было нарушением, но никто не запрещал бесфамильным людям звонить.

"Несчастный человек, - подумал о нем "тихий", - и в то же время счастливый. Хорошо уметь жить ни о чем не думая..."

– Алла, это министерство медицины?
– прикрывая трубку рукой спросил он вслух...

28

Атаку удалось отразить относительно быстро: принесли раствор, выгрузили из носилок кирпичи - вскоре окно оказалось заделано так же прочно, как и было до того, как в него начали ломиться неторопливые убийцы. Казалось - все обошлось.

Казалось... Закусив нижнюю губу Эльвира черкнула что-то в своем блокнотике и повернулась к Рудольфу.

– Если не считать тех, кто сидит в бомбоубежище, - глуховато проговорила она.
– Нас осталось восемьдесят два человека.

– Сколько?
– Рудольф не поверил своим ушам.

– Восемьдесят два. Тридцать погибло наверху, затем двое часовых, спящие строители, их тоже было чуть ли не сорок... ну а потом ты сам видел.

В самом деле, он видел - он не мог считать, потому что стрелял. Впервые в жизни стрелять по живым людям, по толпе, молчаливо и жутко лезущей в щель: их было так много, что пули не успевали останавливать всех и констрикторы шаг за шагом подходили к перегородившим коридор людям, падали, но вновь и вновь пропускали других душителей вперед и те дотягивались своими руками до вооруженных и беспомощных перед кошмаром нормальных людей... Он сам был среди защитников, рисковал, как и они, но лишь теперь смог задуматься над тем, насколько велик был этот риск. Длившаяся относительно недолго стычка - ружья в конце концов сделали свое дело - изменила его сильней, чем все предыдущие часы, Рудольф мог бы не узнать себя, заглянув в зеркало. Исчезли и следы аккуратной прически, зачесанные назад волосы теперь неровным клоком сползали на лоб, верхняя пуговица рубашки отлетела, пиджак и галстук куда-то исчезли предоставив остальной одежде покрыться подозрительного вида брызгами... Кроме того, он тяжело дышал, а осунувшееся лицо припудрил слой сбитой пулями штукатурки и прочей стенной пыли. Не лучше выглядели и остальные защитники укрепления грязные, потные, выдохшиеся физически и морально.