— Вот это жизнь! — восклицаю. — Блогерский завтрак. Если, конечно, — чуть прищуриваюсь, — взять ракурс так, чтобы не вошли дети и бардак. И вон та куча подгузников в пакете. Ее стереть фотошопом!

— Шампанское будешь? — хохотнув, Давид достает из холодильника бутылку, бокал из шкафа. — Оно бы вписалось в твой блогерский завтрак.

— Нет уж, спасибо. Вчера оно уже «вписалось» в меня, потом еще раз на обеде вписалось, и весь день прошел радостно.

— Да брось, оно быстро выветривается, — он откупоривает бутылку.

— Нет. Нет. Нет.

— Отпуск же, имеешь право.

Бросает очередной внимательный взгляд на лопающих детей. И как я справлялась с их воспитанием без его помощи? Хочется съехидничать, но на колкости нет сил. Сегодня третий день нашего путешествия, мы исследуем окрестности, осматриваем отели и уделяем время детям. В каждом месте нас принимают за счастливую пару — и это немного смущает, но, одновременно, греет душу.

— Они уже налопались, не переживай. Допьют молоко, и предложим им клубнику.

Я беру еще одну ягоду, отправляю в рот.

— Вкуснятина. Но у бабули все же была слаще. Знаешь, она выращивала какой-то особый сорт. Я такой больше нигде не пробовала.

Давид усаживается за стол и сосредоточенно слушает про клубнику.

— Тебе, наверное, не очень интересно. Я иногда скучаю по той клубнике, вот что-то вспомнила.

— Интересно, — говорит он. — Ты помнишь, кому продали дачу? Остался номер телефона этих людей? Можно съездить, выкопать пару клубней. Или выкупить дачу обратно.

— Ой, стоп! — протестую. — Ты можешь просто послушать, а не кидаться решать проблему? Я не пытаюсь тебя грузить, просто так поделилась, когда увидела ягоду на подносе. Ты ведь тоже в отпуске, пусть он и напоминает рабочую командировку. Кстати, а ты был когда-то в отпуске? Хотя бы один раз? — разглядываю его.

— Где? — переспрашивает Давид, придавая голосу комичные нотки.

Прыскаю.

— Не где, а как! Не работая. Давая мозгу «проветриться». Ни о чем не думать.

— Ни о чем не думать — это странно.

— Окей, поправлюсь: не решать проблемы — свои или чужие.

Он смеется надо мной.

— Кто ж их тогда будет решать?

— Кто-нибудь другой. Или никто. Иногда, когда не делаешь ничего, все решается самом собой.

— Обычно не в мою пользу.

— Да ладно тебе. Выпил бы тоже шампанского, я бы повела машину.

— Хорошо, — он тянется за бутылкой и наполняет бокал. Делает глоток, после чего смеюсь я.

— Напился, так напился, Давид Сергеевич.

— А ты сама-то была в отпуске когда-нибудь? — опирается на локоть.

— Хм. Когда я была маленькой, мы с бабушкой все лето проводили на даче. Считается? О! Хочешь, расскажу одно из любимый воспоминаний?

— Давай.

— Первая клубника созревает в мае, открывая сезон витаминов. Ожидание этого дня было поистине волшебным. В мае я еще училась, поэтому на дачу мы мотались только на выходных. Дел было по горло! Бабуля занималась огородом и рассадами, я приводила в порядок дом после зимы. Так вот. Бабуля обычно просыпалась рано, делала обход владений, а сама при этом проверяла — созрела ли клубника. Самые первые, еще бледно-розовые ягодки, по традиции доставались мне. Я помню это чувство, когда открываешь сонные глаза, а бабуля тянет тарелку с небольшой горсточкой. И запах по комнате — безумный! И понимаешь, что до лета совсем чуть-чуть, и в тот момент чувствуешь себя самой особенной девочкой на свете — ведь эти первые ягоды бабушка собрала только для тебя. Так и слышу ее голос: «Радка, открывай сезон скорее! И рот, рот открывай шире!»

Я улыбаюсь, рассказывая эту историю, Давид тоже улыбается.

— Мне, кстати, нравилась твоя бабуля. Боевая тетка. С характером. Я таких уважаю.

— Точно, вы же виделись, когда ты меня принес. Она тебя… знаешь, побаивалась.

— Это было взаимно.

Я снова прыскаю и говорю:

— Отмечу: ничего плохого она про тебя не говорила.

— Однажды она мне принесла цветы со своей клумбы.

— Что? Серьезно?

— Да. Я не знаю, как они называются. Белые такие, как шары.

— Гортензии? Бабушка ими очень гордилась.

— Наверное. Нашла меня в цеху, пришла поблагодарить за тебя. Это было трогательно.

— Надо же! Расскажи подробнее. Вот так номер, я думала, что знаю про бабулю все, а у нее, оказывается, были тайны. Что она тебе сказала? Что я самая лучшая девочка на свете?

— Что ты — ее сердце.

Я вдруг начинаю плакать. Внезапно, резко, тихо. Извиняюсь, быстро вытираю глаза. Бабуля моя. Вспомнила.

Давид пересаживается ближе. На колени, как делал раньше, не тащит, не решается. Просто сидит рядом, ладонью касается моей спины, поглаживает. И я утыкаюсь ему в плечо. Жадно вдыхаю алтаевский запах. Прижимаюсь к груди и замираю. Ничего не пойму: почему он не говорит, что-то вроде — а у меня вообще нет было бабули, представь каково мне! Почему он не кичится своими проблемами?