Мы шли до темноты и разбили лагерь на каменистом гребне самого крутого холма, на который только удалось взобраться. Привязав коней, мы поднялись до вершины, которая напоминала миниатюрную природную крепость, и скалы образовывали башенные зубцы. По тому, как Уилхем шёл по холму, я понял, что он бывал здесь и раньше, и это подозрение подтвердилось, когда он присел и соскрёб мох с одного камня, открыв грубо нацарапанную, но читаемую надпись.

– Гора Уилхема и Алдрика, – вслух прочёл я. – А Алдрик это…

Уилхем провёл пальцами по буквам и едва слышно прошептал:

– Всего лишь старый друг. – Он поднялся и кивнул в сторону восточного склона. – Любые гости, скорее всего, явятся с той стороны. С других сторон проходы перегораживает река. Мы поедим, а потом я первым встану в дозор.

Я сел, чтобы достать солёную свинину из седельной сумки, и даже спрашивать не стал о возможности развести огонь, поскольку это бы нас выдало.

– В мои самые тёмные и непросвещённые дни, – сказал я, – в смысле, до того, как меня взяли в ряды солдат Ковенанта, наша банда всегда знала в пределах часа, когда в наши земли забредали чужие. Думаю, жители Фьордгельда, которых мы ищем, вряд ли менее наблюдательные.

– Писарь, у тебя и впрямь есть дар подыскать десяток слов, когда хватит и одного. – Уилхем уселся на камень, вытащил меч, оселок из мешочка на ремне и принялся точить лезвие. – Если ты имел в виду «знают ли они, что мы здесь?», то ответ: возможно, но не наверняка. И, предвидя твой следующий вопрос: да, они определённо попытаются нас убить, если найдут.

– А если так, то ты будешь с ними сражаться?

Он, не отрывая глаз от клинка, провёл оселком до самого кончика.

– Не видишь, я же точу свой меч? – спросил он, и на его губах мелькнул призрак старой обаятельной улыбки.

Он меня растолкал через несколько часов после полуночи, хотя особо расталкивать не пришлось. Спал я некрепко, но, к сожалению, не настолько, чтобы не видеть снов. Поле Предателей регулярно посещало меня по ночам со времён не менее беспокойной дрёмы на борту «Милостивой Девы». Во сне обычно дико смешивались бешеное насилие и нестройные крики, но то и дело из хаоса во всём своём кричащем блеске проявлялось лицо первого человека, которого я убил в тот день. Иногда он просто отстранённо смотрел, его лицо выглядело обмякшим и серым, за исключением крови, которая текла широкими ручейками из-под секача, торчавшего во лбу. Иногда же он бывал более разговорчив, его губы извивались, как черви, когда пели песни, читали писание или – хуже всего – дружелюбно и с лёгким любопытством задавали вопросы.

– Ты никогда не задумывался, – спрашивал он перед тем, как Уилхем разбудил меня стоять в дозоре, – почему твоя шлюха-мать не придушила тебя при рождении? Или не бросила тебя волкам и лисицам? Что заставило её сохранить такого, как ты?

Как следствие, в часы перед рассветом желание поспать меня не беспокоило, поскольку мне совсем не хотелось выслушивать новые вопросы трупа. Арбалет Суэйна я держал под рукой. Меч я оставил в ножнах, чтобы нас не выдал его предательский блеск, но вытащил нож, спрятав лезвие под плащ. К счастью, никакие бунтовщики нас той ночью не потревожили, но, когда мы с первым светом снялись с лагеря и пошли дальше, от этого опыта у меня осталось ноющее чувство постоянной опасности. Не тот зуд, как когда на тебя смотрят невидимые глаза, а скорее покалывание кожи, предупреждавшее, что я иду по опасным местам. Когда мы поехали, арбалет я держал привязанным к луке седла, и в каждом сапоге – по болту.

Около полудня до меня донёсся запах – в основном дым сгоревшего дерева, но с тонкой ноткой дерьма. Уилхем тоже его почуял и немедленно вытащил меч, прижав большой палец к клинку, чтобы приглушить предательский скрежет металла. Я с той же осторожностью зарядил арбалет, мы развернули коней по ветру и пустили медленным шагом.

Когда мы заметили тонкие струйки дыма, поднимавшиеся над деревьями, Уилхем остановил коня и поднял руку. Мы спешились, привязали коней к веткам и, пригнувшись, двинулись вперёд. Я напряжённо вслушивался, ожидая звука голосов, но слышал только скрип деревьев и редкий щебет летавших птиц. Я остановился, увидев человека, и предупреждающе тронул Уилхема за руку. Незнакомец, окутанный дымом потухшего костра, стоял в странной позе – вытянув обе руки и опустив голову вперёд. Подкравшись поближе, я увидел, что его руки привязаны верёвками к двум саженцам. А ещё он был совершенно мёртв.

– Ну, этот свежий, – тихо заметил я.

Тело стояло в центре небольшой поляны. Его раздели донага и поставили посреди остатков полностью развороченного лагеря. Спину человеку вскрыли двумя глубокими вертикальными разрезами, и наружу торчали сломанные рёбра, неприлично чистые и белые посреди крови. Вокруг красно-чёрных органов, которые вынули и разложили на его плечах, жужжали мухи. Теперь я порадовался прохладному климату, потому что погода потеплее привлекла бы куда больше насекомых.

– Алый Ястреб, – сказал Уилхем. Судя по мрачному выражению лица, он такое уже видел. Он указал на внутренности, лежавшие на плечах человека: – Видишь, лёгкие должны напоминать крылья.

Я отвёл взгляд от жуткого зрелища, чтобы посмотреть, что осталось от лагеря.

– Милые обычаи у этих жителей Фьордгельда.

– Это не их работа. Это ритуал аскарлийской крови, и его совершает только тильвальд высшего ранга.

– Тильвальд?

– Одновременно воин и жрец. Помимо Сестёр-Королев они у аскарлийцев ближе всего к аристократии. – Уилхем осторожно осматривал окружающий лес. – И поодиночке они не ходят. Бедолагу поймал военный отряд.