— Спасибо, дорогая. Я так рада, что вы говорили со мной с такой открытостью и любовью.

Я видел по движению ее рук и по побелевшим костяшкам, что она стискивает пальцы компаньонки. Затем, немного погодя, она молча поднялась и, по-прежнему пряча взгляд, тихо выскользнула из комнаты в своей изящной манере. Я же не шелохнулся: я чувствовал, что больше ее порадую, храня молчание.

Но — о! — за ней отправилось мое сердце.

Желая прикрыть уход Марджори, я несколько минут беседовал с миссис Джек о пустяках с той беспечностью, какую только мог на себя напустить. Не имею ни малейшего представления, о чем мы говорили, — только знаю, что славная старушка сидела и улыбалась мне, задумчиво поджав губы, и продолжала вязать. Что бы я ни сказал, она со всем соглашалась. Больше всего меня подмывало пойти за Марджори и утешить ее. Я видел, что она в смятении, хотя и не знал его силы. Но я терпеливо ждал, не сомневаясь, что, когда пожелает, она либо придет сама, либо пошлет за мной.

Вернулась она, должно быть, очень тихо, чуть ли не на цыпочках, поскольку я не слышал ни звука, когда увидел ее в дверях. Она поманила меня, но так, чтобы этого не заметила миссис Джек. Я уже хотел было тихо последовать за ней, но она предостерегающе подняла пять пальцев, и я понял, что сперва должен выждать пять минут.

Я тихо ушел, гордый тем, что миссис Джек не заметила моего ухода, но, задумавшись потом, пришел к выводу, что тихая пожилая дама знала намного больше о том, что творится вокруг, чем казалось. Не раз я с тех пор вспоминал ее наставление Марджори об обязанностях жены.

Марджори я нашел, как и следовало ожидать, в женской комнате. Когда я вошел, она смотрела в окно. На миг я заключил ее в объятья, и она положила голову мне на плечо. Затем отстранилась и жестом пригласила сесть в большое мягкое кресло. Когда я устроился, сама она взяла небольшой табурет и села у моих ног. Так мне пришлось смотреть на нее сверху вниз, а ей на меня — снизу вверх. Часто, часто потом я вспоминал, что за картину она собой являла во всей своей нежной и изящной простоте. Хорошо это помню, ибо потом многими мучительными часами каждый пустяк того дня, даже самый мелкий, гравировался в моей памяти. Марджори облокотилась одной рукой на мой подлокотник, а вторую руку вложила в мою нежным доверчивым жестом, растрогавшим меня до глубины души. После того как мы попали в беду двумя ночами ранее, она была со мной очень, очень добра. В моем отношении к ней не осталось ничего эгоистического, лишь настолько чистая любовь, насколько это возможно мужчине. Ей хотелось поговорить: я видел, как тяжело ей это дается, как вздымается ее грудь, словно ныряльщик делает глубокие вдохи перед погружением.

Затем она взяла себя в руки и с бесконечной грацией и нежностью заговорила:

— Боюсь, я была очень эгоистична и нечутка. О! Да, так и есть, — прервала она мои возражения. — Теперь я это знаю. Миссис Джек права. Мне и в голову не приходило, как грубо я себя веду, а ты был со мной так любезен, так терпелив. Что ж, дорогой, с этим кончено! Хочу, не сходя с этого места, сказать, что если ты пожелаешь, то я уйду с тобой хоть завтра — сегодня же, если скажешь, — и мы всему миру объявим о нашем браке и заживем вместе.

Она замолчала, и мы сидели, держась за руки и сплетя пальцы. Я хранил молчание со спокойствием, самого меня поразившим, ведь мысли мои пребывали в смятении. Но откуда-то ко мне — как, очевидно, и к ней — пришло чувство долга. Как мог я принять такую нежную жертву? Сама серьезность того, как она готовилась к этим откровениям, показывала, что ей претит покидать избранный курс. В том, что она меня любит, я и так не сомневался: разве не ради меня она была готова пожертвовать всем? И тогда я ясно увидел перед собой путь.

Поддавшись чувствам, я вскочил и заговорил, зная, что, каким бы большим и сильным мужчиной я ни был, правит мной эта самоотверженная красавица — ведь она для меня больше моих собственных пожеланий, моих надежд, моей души:

— Марджори, ты помнишь, как воссела на трон в пещере и посвятила меня в рыцари? — Она утвердительно склонила голову; ее глаза потупились, лицо и уши залило розовой краской. — Что ж, когда ты нарекла меня своим рыцарем, а я произнес клятву, я не шутил! Для меня то, как ты коснулась моего плеча, значит больше, чем посвящение от самой королевы со всей ее славной тысячелетней родословной. О, дорогая моя, я говорил искренне тогда, как говорю искренне теперь. Я был и есть твой верный рыцарь! Ты — моя дама сердца; рыцарю надлежит служить и делать все, чтобы поступь дамы была легка и не отягощена ничем! Какой соблазн — взять то, что ты мне предложила, и разом уйти в рай нашей новой жизни. Но, дорогая! Дорогая! Соблазн делает меня эгоистом, а мне нельзя думать только о своих желаниях. С тех пор как я увидел твое лицо, я живу мечтой, что настанет время, когда ты, перед кем расстилается весь мир, придешь ко мне по собственной воле. Когда не оглянешься с сожалением ни на что сделанное или несделанное. Я хочу, чтобы ты была счастлива, смотрела только вперед — разве что, оглядываясь, ты и позади себя видишь счастье. Так вот, если ты откажешься от собственных целей и пойдешь со мной с чувством, будто всего лишь сделала выбор, тогда сожаление обо всем упущенном, о вожделенных возможностях, будет только расти и расти, пока… пока не разрастется в несчастье. Позволь процитировать. «Вспоминайте жену Лотову» [48] — это не просто предупреждение об одном случае, это великая аллегория. Мы с тобой молоды, мы оба счастливы, перед нами весь мир и неисчислимо поводов благодарить Господа. Я хочу, чтобы ты наслаждалась всем этим без остатка; и, дорогая моя, я не встану на пути любых твоих желаний. Будь свободна, Марджори, будь вполне свободна! Я хочу, чтобы девушка, которая хранит мой очаг, была той, кто не променяет его больше ни на что во всем белом свете. Разве не стоит этого желать, разве не стоит этого ждать? Возможно, это эгоизм превыше всех эгоизмов — пожалуй, так и есть. Но все же это моя мечта, и я люблю тебя так истинно и неколебимо, что не боюсь ждать!

Во время моей речи Марджори смотрела на меня со все большим и большим обожанием. И вдруг она не выдержала и заплакала так, точно вот-вот разорвется ее сердце. Это тотчас лишило меня всякого самообладания — я принял ее в объятья и пытался утешить. На нее дождем обрушились поцелуи и добрые слова. Наконец она успокоилась и, мягко отстранившись, сказала:

— Ты и сам не знаешь, как хорошо сказал. Я, как никогда в жизни, близка к тому, чтобы отказаться от своих планов. Подожди еще немного, любовь моя. Всего чуть-чуть — быть может, меньше, чем ты думаешь. Но выслушай для своего утешения сейчас и для памяти — на годы вперед: за всю жизнь, что бы ни случилось, я никогда не забуду твоей доброты, твоего великодушия, твоей любви, твоего понимания… твоего!.. Но да, ты и в самом деле мой рыцарь, и я люблю тебя сердцем и душой! — И с этими словами она снова бросилась в мои объятья.