На её лице всеми красками расцвёл ужас, отчаяние и...

Я смотрел на то, как у девушки на глаза наворачиваются слёзы. Девочка скрылась за печкой и не видела этого. Не слышала.

И тут передо мной встали тысячи. Тысячи людей в белых халатах. Они смотрят на своих больных и не могут ничем помочь. Не могут соврать. Им запрещено врать. Они могут лишь сказать хорошую правду. Хорошую? Как это?

Они не скажут, что у вас мало шансов выздороветь. Они скажут, что шансы есть. Они не будут уточнять сколько. Они просто скажут, что они есть. И это будет правдой. Но что сказать тому, у кого его нет?

Просто молчать.

Она молчит и я вижу, как из прокушенной губы течёт алая кровь. Совсем не такая розовая, лишённая своих основных свойств. Вполне нормальная. Но шансов всё равно нет.

Если вмешаться в порядок вещей, могу ли я сказать с полной уверенностью, что я не сам себя развлекаю? Что у меня нет любимчиков среди людей? Что я не буду давать власть, или другие привилегия и подарки судьбы первому встречному? Насколько изменится мир, если я не прекращу его менять? Будет ли это нормально, вот так просто вмешиваться в нормальных ход вещей? Мы не помогаем смертельно больным животным, комаров мы давим и не обращаем на их смерть никакого внимания, но тогда почему...

Почему?

Почему обретя столько возможностей теперь я не могу быть полностью уверен в том, что я сделаю правильный выбор? Почему мне кажется, что начни я тут всё менять, у мира не останется ничего своего? Это будет не оригинал, а я сам?

– Мне... мне надо выйти!
– сказала Димитра, буквально вырываясь наружу. Обеспокоенные родители не желали её отпускать, но девушка была не в силах терпеть.

Женщина, не в силах сдержать слёз помчалась за ней, а мы с отцом семейства остались наблюдать. Я не сводил глаз с печи, за которой таилась скрытая, удерживаемая маленьким ребёнком обида. Обида к себе, к своему здоровью, ко всему этому несправедливому миру.

Я подошёл на шаг ближе. Отец поднял руку, чтобы остановить меня, но бессильно упал на колени. Его сердце вот-вот разорвётся от безысходности.

Я... мучился. Много. Я бы не хотел ребёнком испытывать всё это, или что-то похожее. Кажется, ребёнок ещё не готов посмотреть смерти в глаза и пойти за ней в долгий и бескрайний путь. Я чувствую. Нет. Я знаю это.

Пусть я и не могу действовать на этот мир глобально. Слишком большие изменения быстро превратят его в мою игрушку, но что если я буду помогать только тем, кого увижу в человеческом теле? Своими глазами. Если я могу что-то изменить, то почему бы мне не изменить это сейчас? У многих нет такой возможности. Пусть и не всем. Пусть и по-одному. Ограничивая себя. Неся минимальный вред.

Я потянул руку к печке. Внутри шмыгнула несуществующими соплями и полосками розового, испуганная и отчаявшаяся девочка. Она готова разрыдаться.

Не надо плакать. Не стоит бояться. Я тут. Я здесь. Всё будет хорошо...

– Выходи, девочка. Давай я покажу тебе фокус...

...

Через минут пять мы сидели и я показывал девочке раз за разом тот самый фокус с монеткой. Она смотрела на то, как монетка пропадает вдавливаясь в ладошку, по щелчку пальцев, у меня во рту, или руке, затем оказываясь в совершенно непредсказуемых местах.

– А тут где?
– спросил я, показывая раскрытые ладошки.

– У меня за ухом?
– она резво принялась тормошить редкие волосы. Местами, новые кончики, только-только произрастающих локонов щекотали тоненькие пальчики.

– Не угадала!
– подмигнул я, быстро-быстро двигая пальцами. Монетка волшебным образом появилась между ними и заиграла, перекатываясь с одного пальца на другой.

– Как ты это делаешь?
– улыбаясь и неотрывно следя за происходящим, спросила она.

– Фокусы!
– я хлопнул в ладоши, растёр. Монетки как не бывало.

Отец, всё это время смотревший за нами и не в силах встать с колен, смотрел как смеётся его дочка. Жилистая рука закрывала лицо, глаза так и не высохли. Девочка уже не выглядела такой больной. Кожа медленно принялась розоветь. Алая, почти розовая кровь осталась только на небольшом клочке ткани у печи.

Димитра умыла ей лицо от отказывающейся свёртываться крови. Она молча смотрела на нас и с того самого момента как девочка спустилась к нам не отходила ни на шаг. Смотрела температуру, тыкала по пятнам, коих осталось совсем мало, осматривала прорастающие заново волосы.

А я сидел и радовался вместе с девочкой.

– Ярма, доченька... тебе лучше?
– обратилась к ней мать - Ой не сидите вы на холоде! Зима нынче, тебе не...

– Маменька! Я себя лучше не чувствовала!
– ответила она.

– Оп-ля!
– она на секунду отвела взгляд на мать, чем я и воспользовался.

– Блин! Опять проглядела! Давай заново!
– весело.

Мы сидели на круглом, узорчатом коврике. Лишь несколько свечек освещали представление в моём исполнении.

Родители девочки три раза бегали за новыми свечами. Два раза пришлось стучаться к соседям.